TSQ by FACEBOOK
 
 

TSQ Library TСЯ 34, 2010TSQ 34

Toronto Slavic Annual 2003Toronto Slavic Annual 2003

Steinberg-coverArkadii Shteinvberg. The second way

Anna Akhmatova in 60sRoman Timenchik. Anna Akhmatova in 60s

Le Studio Franco-RusseLe Studio Franco-Russe

 Skorina's emblem

University of Toronto · Academic Electronic Journal in Slavic Studies

Toronto Slavic Quarterly

А. ДАНИЛЕВСКИЙ

В. В. РОЗАНОВ КАК ЛИТЕРАТУРНЫЙ ТИП


Исследователями жизни и творчества В. В. Розанова уже не раз отмечалось любопытное явление: критики-современники мыслителя часто и охотно проецировали его на различных персонажей русской литературы(1). И действительно, примеров подобного рода проецирования имеется превеликое множество(2). Так, в частности, статья В. С. Соловьева "Порфирий Головлев о свободе и вере (По поводу статьи В. Розанова "Свобода и вера")"(3) положила начало устойчивой традиции уподобления Розанова щедринскому Иудушке(4).

В свою очередь, Д. С. Мережковский первым - в статье 1907 г. "Революция и религия" - определил Розанова как "смесь Акакия Акакиевича <Башмачкина> с Великим Инквизитором"(5).

Часто сравнивали мыслителя со Смердяковым и с сологубовским Передоновым, - дабы избежать многочисленных соответствующих примеров(6), ограничимся "констатацией" самого Розанова (в 1913 г.): "Со времени "Уед<иненного>" окончательно утвердилось в печати, что я - Передонов, или - Смердяков. Merci"(7).

Столь же устойчивой, как и в случае с Иудушкой, оказалась традиция соотнесения Розанова с Федором Павловичем Карамазовым. Так, А. К. Закржевский заявил в 1912 г. в книге ""Карамазовщина". Психологические параллели": "Несомненно, он <Розанов> от Федора Павловича, плоть от плоти, кость от костей его [...]"(8), а Н. А. Бердяев в 1923 г. утверждал: "Устами Розанова иногда философствовал сам Федор Павлович Карамазов, который поднимается до гениального пафоса"(9).

Отмеченный прием оказался настолько клишированным в критической и публицистической литературе о Розанове начала века, что даже получил весьма своеобразное преломление в беллетристике той поры, - в повести А. М. Ремизова "Неуемный бубен" (1909). В свое время нами уже указывалось, что прототипом главного героя этого произведения - провинциального "маленького человека", чиновника-переписчика и эротомана - послужил В. В. Розанов (10). Ремизовский Стратилатов-Розанов последовательно проецировался автором на гоголевского Акакия Акакиевича, на героя "Двойника" Голядкина, на Порфирия Головлева, старика Карамазова, Передонова и на ряд других известных персонажей(11), приобретших к тому времени статус "литературных типов". Мотивацией этих проекций и были, по нашему прежнему мнению, соответствующие уподобления Розанова его современниками(12). В свою очередь, само подобное восприятие личности и деятельности мыслителя объяснялось нами ранее особой "отлитературностью" сознания русской гуманитарной интеллигенции начала XX в.(13) Такое объяснение представляется нам верным и ныне, верным, но недостаточным, - по той причине, что оно игнорирует аналогичную особенность самого Розанова: релевантность и для его сознания восприятия реальной действительности (и своей собственной персоны - в первую очередь!) сквозь призму классической русской литературы.

В предлагаемой статье предпринята попытка интерпретации указанного выше феномена с учетом последнего соображения.

Восприятие действительности сквозь призму русской классической литературы было для сознания Розанова гораздо более актуальным, нежели для сознания многих его современников, - по причине полной замкнутости данного восприятия на его собственной личности. Иными словами: Розанов воспринимал в свете литературы прежде всего самого себя, сам перманентно проецировал себя на различные литературные типы, и в зависимости от их оценки (своей собственной, или общественным мнением) и степени своего сходства/различия с ними оценивал себя, свои помыслы и деяния.

Свидетельством тому - тяготящий самосознание Розанова комплекс "маленького чиновника", имеющий очевидное "литературное происхождение" и ассоциативно связанный в его восприятии с исходным образом этого - чрезвычайно актуального для русской литературы - типа, - образом Акакия Акакиевича(14). В наличии такого комплекса убеждает уже хотя бы тот факт, что определение Розанова как "смеси Акакия Акакиевича с Великим Инквизитором" было подсказано Мережковскому… самим Розановым. В той же статье, где оно (это определение) содержится, имеется также и такое сообщение: "Во мне есть Акакий Акакиевич, - заметил однажды Розанов, стоя перед зеркалом. - Вы не можете себе представить, до чего повредила мне в жизни моя мизерабельная наружность!"(15) Но это не все… В 1894 г. в № 3 "Русского вестника" появилась статья Розанова "Как произошел тип Акакия Акакиевича"(16). Статья эта, помимо ценных соображений и догадок относительно социально-исторического и литературного генезиса гоголевского героя, содержит также подробнейшее сопоставление описаний внешнего вида Башмачкина в каноническом тексте "Шинели" и в одном из начальных набросков к нему(17). Напомним их по тексту розановской статьи (порядок цитирования обратный): "[...] итак в этом департаменте служил чиновник, собой не очень взрачный - низенький, плешивый, рябоват, красноват, даже на вид несколько подслеповат <здесь и далее курсив Розанова. - А. Д.>", "[...] служил один чиновник [...]: низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшою лысиною на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица, что называется, геморроидальным"(18). Описывается внешний облик Башмачкина, но большинство тех его черт, которые Розанов выделил курсивом, находим в его собственном автопортрете в "Уединенном", и упоминаются они там в самом негативном контексте(19): "[...] неестественно отвратительная фамилия дана мне в дополнение к мизерабельному виду. [...] Лицо красное. Кожа какая-то неприятная, [...] не сухая. Волоса прямо огненного цвета [...]"(20).

Если мы при этом вспомним, что Розанов был невысокого роста (ниже среднего), имел высокий лоб с залысинами и страдал близорукостью (носил очки)(21), то станет очевидным, что в процессе работы над статьей о Башмачкине Розанов преследовал те же цели, которые несколько позднее пытался достичь Н. А. Бердяев: в "Самопознании" последний вспоминает, как в ходе и самом акте работы над статьей "Ставрогин" (1914) он вымещал ("выдавливал из себя по капле") некоторые ставрогинские - естественно, оцениваемые им негативно, - черты(22). Т. е., пиша и размышляя об Акакии Акакиевиче, Розанов тем самым избавлялся от "башмачкинского комплекса".

Совершенно иной природы случай с уподоблением Розанова Передонову. Оно основано на недоразумении и не лишено известной пикантности. Розанов, как известно, ряд лет (1882-1893) прослужил преподавателем различных провинциальных гимназий. Уже сам по себе этот факт провоцировал проецирование Розанова на гимназического учителя из романа Сологуба(23). Но в действительности связь здесь обратная: сам Передонов появился на свет прежде всего как недобрая карикатура на Розанова.

Сопоставим факты: по свидетельству З. Н. Гиппиус (в "Живых лицах"), отношения между Сологубом и Розановым в пору их сотрудничества в журнале "Мир искусства" были весьма натянутыми(24). Но "Мелкий бес" создавался именно в то время, и вот в этом романе мы встречаемся с провинциальным гимназическим учителем Передоновым, - крайне грубым (а именно это качество, по свидетельству Гиппиус, вменял в вину Розанову Сологуб(25)), политическим реакционером (вспомним, что к "декадентам" Розанов пришел из консервативного славянофильского лагеря и что как раз в этот период - в 1899 г. - он становится постоянным сотрудником крайне "правого" "Нового времени"), болезненно эротичным (сопоставим это с проблематикой розановского творчества и интерпретацией ее в печати - особенно "левой" (26) - того времени), сожительствующим с женщиной по имени Варвара (вспомним о Варваре Дмитриевне Бутягиной-Розановой, второй жене писателя, состоящей с ним в гражданском браке), но мечтающим о супружестве с живущей вдали от него злой старухой-княгиней (вспомним историю первого - неудачного - розановского брака с Аполлинарией Сусловой, бывшей на 16 лет старше его, женщиной чрезвычайно тяжелого нрава, - Гиппиус называет ее в своих мемуарах "тяжелой старухой"(27), - бросившей молодого мужа и затем до конца жизни препятствовавшей церковному узакониванию его отношений с Варварой Дмитриевной). В романе Сологуба фигурирует также близкий приятель Передонова, тоже учитель Володин, постоянная деталь в изображении которого - упоминание о кудрявости его волос ("кудрявый как баран"). В Володине, соответственно, легко опознается Валентин Александрович Тернавцев, известный богослов, интимный друг Розанова и его единомышленник, итальянец по матери, унаследовавший от нее южный тип красоты и волнистость волос, - 3. Н. Гиппиус так его постоянно и именует в "Живых лицах": "кудрявый Валентин"(28).

Кроме данных перекличек имеется также и совершенно очевидное, на наш взгляд, свидетельство в пользу версии "Розанов - прототип Передонова". Это воспоминания бывшего ученика Розанова по Бельской прогимназии(29) Всеволода Владимировича Обольянинова. Читая их, трудно отделаться от мысли, что перед нами - как бы черновой набросок большинства перипетий сюжетной линии "Передонов - Саша Пыльников". В виду важности воспоминаний приводим их почти целиком:

"В девяностых годах прошлого века я жил в городе Белом быв[шей] Смоленской губернии, и в 1891 и 92 гг. состоял учеником первого класса местной шестиклассной прогимназии. Преподавателем географии у нас был Василий Васильевич Розанов [...]. Давно это было, [...] но личность [...] Розанова передо мной стоит до сих пор так ясно, как будто мы расстались с ним только вчера. Среднего роста, рыжий, с всегда красным, как из бани лицом, с припухшим носом картошкой, близорукими глазами, с воспаленными веками за стеклами очков, козлиной бородкой и чувственными красными и всегда влажными губами он отнюдь своей внешностью не располагал к себе. Мы же, его ученики, ненавидели его лютой ненавистью, и все, как один. [...] свою ненависть к преподавателю мы переносили и на преподаваемый им предмет. Как он преподавал? Обычно он заставлял читать новый урок кого-либо из учеников по учебнику Янчина "от сих до сих" без каких-либо дополнений, разъяснений, а при спросе гонял по всему пройденному курсу, выискивая, чего не знает ученик. Спрашивал он по немой карте, стараясь сбить ученика. Например, он спрашивал: "Покажи, где Вандименова земля?", а затем, немного погодя - "А где Тасмания? Что такое Гаваи? А теперь покажи Сандвичевы острова". Одним словом, ловил учеников на предметах, носящих двойные названия, из которых одно обычно упоминалось лишь в примечании. А когда он свирепел, что уж раз за часовой урок обязательно было, он требовал точно указать границу между Азией и Европой, между прочим, сам ни разу этой границы нам не показав. Конечно, ученик [...] начинал путать, и мы уже заранее знали, что раз дело дошло до границы между Азией и Европой, то единица товарищу обеспечена. Но вся беда еще не в этом. Когда ученик отвечал, стоя перед партой, Вас. Вас. подходил к нему вплотную, обнимал за шею и брал за мочку его ухо и пока тот отвечал, все время крутил ее, а когда ученик ошибался, то больно дергал. Если ученик отвечал с места, то он садился на его место на парте, а отвечающего ставил у себя между ногами и все время сжимал ими ученика и больно щипал, если тот ошибался, Если ученик читал выбранный им урок, сидя на своем месте, Вас. Вас. подходил к нему сзади и пером больно колол его в шею, когда он ошибался. Если ученик протестовал и хныкал, то Вас. Вас. колол его еще больней. От этих уколов у некоторых учеников на всю жизнь сохранилась чернильная татуировка. Иногда во время чтения нового урока [...] Вас. Вас. отходил к кафедре, глубоко засовывал обе руки в карман брюк, а затем начинал производить [ими] какие-то манипуляции. Кто-нибудь из учеников замечал это и фыркал, и тут-то начиналось, как мы называли избиение младенцев. Вас. Вас. свирепел, хватал первого попавшего [...] и тащил к карте. - "Где граница Азии и Европы? Не так! Давай дневник!" И в дневнике - жирная единица. - "Укажи ты! Не так!" - И вторая единица, и тут уж нашими "колами" можно было городить целый забор. Любимыми его учениками, то есть, теми, на которых он больше всего обращал внимание и мучил их, были чистенькие мальчики. На двух неряшливых бедняков из простых и на одного бывшего среди нас еврея он не обращал внимания [...]. Мы, малыши, конечно совершенно не понимали, что творится с Вас. Вас., на наших уроках, но боялись его и ненавидели. Но позже, много лет спустя, я невольно ставил себе вопрос, как можно было допускать в школу такого человека с явно садистическими наклонностями? [...] О том, что он был женат на любовнице Достоевского Апполинарии Сусловой, бывшей старше Розанова на 16 лет, я узнал позже, в девяностых годах она уже его оставила и в г. Белом ее не было"(30).

Не менее пикантен случай с проецированием Розанова-Стратилатова из ремизовского "Неуемного бубна" на героя "Двойника" господина Голядкина(31). В связи с ним актуализируется проблема "Розанов и Достоевский". "Много раз и в печати и в беседе с друзьями В. В. Розанов говорил о своей тесной, интимной, психологической связи с творчеством Ф. М. Достоевского"(32). Неоднократно указывалось на это и в критической, мемуарной и исследовательской литературе о Розанове(33). Мало, однако, писалось при этом о совершенно очевидном розановском стремлении выстроить свою жизнь по образцу и подобию жизни Достоевского, а между тем "переклички" между ними - и смоделированные самим Розановым, и, что называется, "подброшенные судьбой", - просто поразительны. В 1880 г. двадцатичетырехлетний Розанов женится на сорокалетней Аполлинарии Прокофьевне Сусловой, - по словам Л. П. Гроссмана, "предмете самой сильной страсти Достоевского"(34). Словно в подражание Достоевскому Розанов через несколько лет расстается с этой "инфернальной" женщиной и подобно Достоевскому же обретает вслед за тем семейное счастье в союзе с внешне малоприметной и совершенно противоположной Сусловой по характеру В. Д. Бутягиной (Достоевский - с А. Г. Сниткиной), хотя взаимоотношения его с Сусловой (как и у Достоевского в свое время) на этом отнюдь не прекращаются(35). Далее: подобно чадолюбивому Достоевскому (отцу четверых детей, двое из которых умерли) Розанов (в будущем - отец шестерых детей) теряет своего первенца (поразительное совпадение: у обоих у них погибают дочери-младенцы)… Знаменитые же розановские "Уединенное", "Опавшие листья", "Мимолетное" и иже с ними, - это не что иное, как "модернизация" "Дневника писателя" Достоевского?(36) Именно эти "переклички" и подражания(37) и подразумевал Ремизов, проецируя своего героя на Голядкина, - т. е. прагматика данной проекции состоит в дезавуировании стремления Розанова стать "двойником" автора "Двойника" (даже в сфере сексуальных отношений(38)).

В свете сказанного представляется очевидной запрограммированность самим Розановым наиболее клишированной его проекции на образ старика Карамазова(39). Вопреки собственному утверждению о том, что наиболее психологически близким среди героев Достоевского был для него Шатов(40), Розанов на протяжении многих лет последовательно моделировал свой имидж в подражание Федору Павловичу. Впервые это проявилось (в опосредованной форме) еще в период сотрудничества Розанова в журнале Мережковских "Новый путь", когда он, по свидетельству 3. Н. Гиппиус, "Раз выдумал, чтобы ему позволили подписываться в журнале "Елизавета Сладкая""(41), явно рассчитывая при этом на возникновение у читателей комплекса ассоциаций, связанных с образом Лизаветы Смердящей. С течением времени Розанов настолько "вжился в образ", что даже его речь - устная и письменная(42) - приобрела интонационное и лексико-тематическое сходство с речью героя Достоевского(43). О проблематике розановских печатных выступлений и говорить излишне: его многочисленные антимонашеские инвективы совершенно очевидно ориентированы на выпады против монашества Федора Павловича в сцене в монастыре, а центральная проблема розановского творчества - "религия и пол в их взаимосвязи" - предстает как вывернутая наизнанку - "теоретизированная" - "карамазовщина"(44).

Стоит ли после этого указывать, что, например, нижеследующий пассаж из книги 1911 г. "Люди лунного света" воспринимается как парафраз - своего рода "облагороженный" вариант - заявления старика Карамазова о том, что для него "мовешек не было"(45):

"Заметим, что великая есть доблесть, великое служение Богу (вот где настоящее "монашество", как "жертва Богу") заключается в женитьбе на тех девушках, вдовах, вообще женских существах, которые "никому не понадобились", "никому не нравятся", некрасивеньких, слабеньких, невидненьких: но "тяжких бремен" не надо возлагать, и, конечно, можно надеяться на охотную женитьбу на таких лишь при многоженстве, которое да будет благословенно между прочим именно и за это, что при многоженстве возможно брать некрасивых, космических "сирот", космическое "убожество", производя от него иногда красивейшие лозы: ибо "убогие" с лица своего, в поле <т. е. в сексе - А. Д.> бывают часто гениальны, восприимчивы, страстны, "похотливы""(46).

Помимо розановской самоориентации на старика Карамазова можно, видимо, говорить и об аналогичном его отношении (вероятно, с подачи Вл. Соловьева) к образу Порфирия Головлева, - это, во всяком случае, следует из наблюдений Р. В. Иванова-Разумника, писавшего в 1911 г.: "[...] действительно, много черточек салтыковского Иудушки было и осталось в В. Розанове: елейные словечки, злоба, уменьшительные имена, юродивость, присюсюкивание, умиленность" (47).

Но чем объяснить оба эти - беспрецедентные в истории русской литературы и общественной жизни - акты жизнетворчества писателя: самовыражение под личиной заведомо отрицательных персонажей? Прежде всего, конечно, эпатажем: это проявление коренного свойства розановской натуры, - его неустанного стремления идти поперек мнения большинства, против общепринятых норм и оценок(48).

Но имеются и более глубокие причины - как идеологического, так и психологического свойства. Подражание Розанова Иудушке в большей степени обусловлено вторыми, нежели первыми. Это и ехиднейший ответ на "вызов" Вл. Соловьева(49), и крайне необычная (как и все у Розанова) форма дискредитации ненавидимого и презираемого им "властителя дум передовой общественности" - Салтыкова-Щедрина(50).

В свою очередь напяливание на себя личины старика Карамазова - жест с отчетливо выраженной идеологической и пропагандистской подоплеками. В нем ясно просматривается стремление Розанова изменить восприятие этого образа современниками: преодолеть его негативную оценку, представить отрицательный персонаж как положительный или хотя бы просто привлечь к нему внимание общества, вынудив общество иначе, чем прежде, взглянуть и на сопутствующее этому образу явление "карамазовщины". Причина же безусловно позитивного восприятия этой последней самим Розановым выясняется из его письма от 9 мая 1918 г. к Э. Ф. Голлербаху:

"Вообще, из текста Евангелия совершенно естественно вытекает монастырь. Монастырь - avit'ализм. Нет жизни, не нужно. Скорбь и скорбь заливает все. Но тогда как же? Надо - жить, остается - жить. [...] И вот - "живут", но - "прохвосты". Боккачио, Вольтер, Герцен. "Живет" революция, хамство, подлость. Нет - Алкивиада, есть - Чичиков. Нет - мотылька, оборваны его золотые крылышки. "Супротив его" - мужик хам и революция. Я не понимаю, как у Вас при В<ашем> уме не связывается все в одну картину. Для меня без'Божие жизни так объясняется. И вот - смотрите: Достоевский и карамазовщина, - К. Леонтьев с его эстетикой - какое все это уже антихристианство, какие опять Афины [...]: знаете ли Вы и догадываетесь ли Вы, что именно в России суждено прийти Антихристу, т. е. [...] опять восстановить фалл, обрубленный Алкивиадом [...] окончательно <же> Христом. Достоевский - это опять теизм, К. Леонтьев - вновь порыв веры, уже не то, что "евангелики" Толстой и Чертков. И "Розанов" естественно продолжает и заключает К. Леонтьева и Достоевского. Лишь то, что у них было глухо и намеками, у меня становится ясною, сознанною мыслью. Я говорю прямо то, о чем они не смели и догадываться. Говорю, п<отому> ч<то> я все-таки более их мыслитель ("О понимании"). Вот и все"(51).

В приведенном высказывании "Достоевский и Леонтьев выстраиваются е цепочку как предшественники Розанова, предшественники его языческого монотеизма, который придет на смену христианству [...]. В этом плане сам Розанов рассматривает себя пророком будущей религии, с которой придет Антихрист, чье имя здесь поминается в самом положительном смысле. Антихрист восстановит в религии фалл - соединит бога с полом, как было в далекой и прекрасной древности. Фалл - это Древо Жизни, по Розанову, обрубленный нигилистом Христом, [...] а ранее - [...] Алкивиадом, первым безбожником, о котором известно, что он из озорства и неверия отбивал фаллы у священных статуй. И вот выстраивается всемирно-исторический ряд - в котором, как вехи, фигурируют религии древности, с Древом Жизни - Фаллом в центре, затем следуют безбожники Алкивиад, Христос, вся европейская цивилизация, основанная на безбожии [...]. Но как пророки будущего религиозного возрождения выступают Достоевский, Леонтьев и Розанов"(52). Таким образом, "карамазовщина" для Розанова - это гениальное прозрение Достоевского, пункт взаимопересечения их идеологий, начало линии преемства Розанова по отношению к Достоевскому, почва для его последующих умозрительных построений - и, одновременно, чрезвычайно эффективное (ибо - порождение гения) средство воздействия на общественное сознание с целью кардинальной его переориентации в угодном Розанову направлении.

Думается, что все вышесказанное позволяет внести дополнительные коррективы в интерпретацию взаимоотношений Розанова с представителями модернизма в русской литературе начала XX в.; по линии воздействия розановского жизнетворчества на Мережковских, Е. П. Иванова, Б. Садовского, особенно - на А. Ремизова и А. Тинякова; по линии соучастия мыслителя в процессе выработки "неомифологического" сознания (со временем породившего магистраль преемственности и развития русской литературы нынешнего столетия - "текст-миф"(53)) и мн. др. Очевидно также, что розановское жизнетворчество подпитывалось не только материалом отечественной словесности. Черезвычайно перспективным, например, представляется исследование автопроекций Розанова на платоновского Сократа. Но: feci quod potui…


    Примечания

  1. См., напр.: Синявский А. "Опавшие листья" В. В. Розанова. - Париж: Синтаксис, <1982>. - С. 6.
  2. В. А. Фатеев недавно даже посетовал на это: "Каких только прозвищ не давали Розанову ("Порфирий Головлев", [...] "Смердяков", "двурушник", "Передонов" и т. п.), сколько на его долю выпало упреков, издевательств, брани!" (Фатеев В. А. В. В. Розанов: Жизнь. Творчество. Личность. - Л., 1991. - С. 7).
  3. Статья появилась в 1894 г., неоднократно затем переиздавалась, - см., напр.: Соловьев В. С. Собр. соч. 2-ое изд. - СПб., 1914. - Т. 6.
  4. В этой связи см., напр., статью Р. В. Иванова-Разумника 1911 г. "Юродивый русской литературы", - в кн.: Иванов-Разумник. Творчество и критика. Статьи критические: 1908-1922. - Пб., 1922. - С. 154. Ср., однако, с мнением Н. П. Ашешова: "В галлерее бессмертных созданий русской художественной литературы есть ряд типов, с которыми мысль невольно сближает рассматриваемого нами писателя <т. е. Розанова. - А. Д.>, действительно, пожалуй, со времен книгопечатания, самого голого... Но если взять первый яркий тип лицемерия, Иудушку Головлева, - каким он покажется неярким в сравнении с Розановым. Их, правда, сближает два качества - откровенность и стяжание. Но у Иудушки все же оказалась совесть, хоть и одичавшая, но все же совесть. Она была "загнана и как бы позабыта". И в конце концов проснулась. Экая наивность! "Я не подлец, чтобы думать о морали"… " (Ал. Ожигов <Ашешов Н. П.> Вместо демона - лакей. (В. В. Розанов) // Современник. - 1913. - № 6. - С. 318; в конце высказывания приведена измененная цитата из книги Розанова "Уединенное").
  5. Мережковский Д. С. Революция и религия // Русская мысль. - 1907. - № 3. - С. 19. То же см.: Полн. соб. сочинений Д. С. Мережковского: В 24 т. - М., 1914. - Т. 13. - С. 72.
  6. См., напр.: Ал. Ожигов <Ашешов Н. П.>. Указ. соч. - С. 317, см. также: С. 318, 319; Иванов-Разумник. Указ. соч. - С. 154, ср.: С. 149-150.
  7. Розанов В. Опавшие листья. - СПб., 1913. - С. 359.
  8. Закржевский А. "Карамазовщина". Психологические параллели. - Киев, 1912. - С. 73. Ср.: Мережковский Д. С. Розанов // Русское слово. - 1913. - 1 июля. - № 125. - С. 2; то же см.: Мережковский Д. С. Было и будет. Дневник: 1910-1914. - Пг., 1915. - С. 229-230.
  9. Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. - Прага: УМСА-РRESS, 1923. - С. 229-230.
  10. См.: Данилевский А. А. Mutato nomine de te fabula narratur // А. Блок и основные тенденции развития литературы начала XX века: Блоковский сб. VII / Учен. зап. Тарт. ун-та. - Тарту, 1986. - Вып. 735. - С. 137-149; Данилевский А. А. Герой А. М. Ремизова и его прототип // Актуальные проблемы теории и истории русской литературы / Учен. зап. Тарт. ун-та. - Тарту, 1987. - Вып. 748. - С. 150-165. В этой связи также см.: Кацис Л. "… я точно всю жизнь прожил за занавескою" ("Занавешенные картинки" М. А. Кузмина и В. В. Розанов) // Русская альтернативная поэтика. - М.: Изд. МГУ, 1990. - С. 42 и др.; Козьменко М. Удоноши и фаллофоры Алексея Ремизова // Эрос. Россия. Серебряный век. - М., 1992. - С. 179-180 и др.,
  11. См.: Данилевский А. А. Mutato nominee de te fabula narratur… - С. 139-145.
  12. См.: Данилевский А. А. Герой А. М. Ремизова и его прототип… - С. 157-159.
  13. См.: Там же. - С. 157-158.
  14. Ср.: Синявский А. Указ. соч. - С. 178.
  15. Мережковский Д. С. Революция и религия // Рус. мысль. - 1907. - № 3. - С. 19. Ср. в "Живых лицах" 3. Н. Гиппиус: "Ведь вот и наружность, пожалуй, чиновничья, "мизерабельная" (сколько он об этой мизерабельной своей наружности говорил, писал, горевал!), - а какой это, к черту, [...] чиновник? Просто никуда. Не знаю, каким он был учителем (что-то рассказывал), - но, думается, тоже никуда" (Гиппиус 3. Н. Стихотворения; Живые лица. - М., 1991. - С. 316-317).
  16. Статья неоднократно переиздавалась - и при жизни Розанова (см., напр.: Розанов В. Литературные очерки. - СПб., 1899; Розанов В. Легенда о Великом Инквизиторе Ф. М. Достоевского: Опыт критического комментария/ С приложением двух этюдов о Гоголе. Изд. 3-е. - СПб., 1906) и в самое недавнее время (см. ниже}.
  17. В "Повести о чиновнике, крадущем шинели".
  18. Цит. по: Розанов В. В. Несовместимые контрасты бытия: Литературно-эстетические работы разных лет. - М., 1990. - С. 237; 241.
  19. О прагматике данного приема см.: Синявский А. Указ, соч. - С. 168-185.
  20. Цит. по: Розанов В. В. О себе и жизни своей. - М., 1990. - С. 54.
  21. В згой связи см., напр., знаменитый розановский портрет кисти Л. С. Бакста (хран. в Третьяковской гал.), а также описания его внешнего облика в кн.: Русов Н. Н. Золотое счастье. Роман. - М., 1916. - С. 52; Лутохин Д. Воспоминания о Розанове // Вестник литературы. - Пг., 1921. - № 4/5 (28/29). - С. 5; Цветаева А. Воспоминания. Изд. третье, доп. - М., 1984. - С. 546-547; Форш О. Летошний снег: Романы, повесть, рассказы и сказки. - М., 1990. - С. 304-305; Белый А. Начало века. - М., 1990. - С. 476; Гиппиус 3. Н. Указ. соч. - С. 316.
  22. См. об этом: Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). - М., 1991. - С. 35.
  23. Равно как и на Беликова из чеховского "Человека в футляре" (как это и имеет место в "Неуемном бубне", - см. об этом: Данилевский А. Л. Mutato nomine… - С. 141), на которого, в свою очередь, ориентирован и сологубовский Передонов (см. об этом: Минц 3. Г. О некоторых "неомифологических" текстах в творчестве русских символистов // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века: Блоковский сб. III / Учен. зап. Тарт. ун-та. - Тарту, 1979. - Вып. 459. -С. 110-111).
  24. См.: Гиппиус 3. Н. Указ. соч. - С. 318.
  25. См.: Там же.
  26. По этому поводу см., напр., след, высказывание Д. В. Философова: ""Левые", эти истые аллопаты, энергичные хирурги, [...] подозревают его <Розанова> в… эротоманстве" (Философов Д. В. Слова и жизнь. - СПб., 1909. - С. 152). Ср. у 3. Н. Гиппиус: Указ. соч. - С. 332.
  27. См.: Гиппиус 3. Н. Указ. соч. - С. 326-329.
  28. См.: Там же. - С. 325; см. также: С. 324 и др.
  29. В Вельской прогимназии Розанов преподавал в 1891-1893 гг. Об этом периоде его жизни см., напр.: Фатеев В. А. В. В. Розанов: Жизнь. Творчество. Личность. - Л., 1991. - С. 35, 49-52 и др.
  30. Обольянинов В. В. В. В. Розанов - преподаватель в Вельской прогимназии (письмо в редакцию) // Новый журнал. - Нью-Йорк, 1963. - Кн. 71. - С. 267-269 (при цитации здесь и далее сохранены орфография и пунктуация оригинала). Пикатность же проекций Розанова на Передонова заключается в том, что в одной из своих статей мыслитель отрицал... какое бы то ни было правдоподобие созданного Сологубом образа, - см.: "Когда появился роман Ф. Соллогуба "Мелкий бес", то многие читатели столичных и университетских городов приняли его за отражение современной провинции и приходили в ужас от мрака и грязи, среди которых протекает там жизнь. Провинциальный же читатель, узнавая вокруг себя отдельные черты передоновщины, все же никак не мог признать этот роман за объективное изображение провинциального уклада жизни. [...] Соллогуб никогда не видал провинции; никогда не задавался вопросом или тревогою о "состоянии России". И мог бы своего Передонова поместить с равным удобством на Сандвичевых островах, как и "в провинциальном русском городе" [...]. Оно [видение Сологуба. - А. Д.] вовсе никому и ничему не присуще, кроме странного соллогубовского воображения… И никого и ничего не "характеризует", кроме опять же психики автора и его биографической судьбы" (Розанов В. Литературные заметки. Бедные провинциалы… // Новое время. - 1910. - 11 (24) июня. - № 12 300. - С. 4). Весьма возможно, что подоплека образа Передонова была известна (со слов Ф. К. Сологуба?) Р. В. Иванову-Разумнику, писавшему в 1911 г. о Розанове: "Ведь это же Передонов, тот самый Передонов, о котором В. Розанов сердито писал, что-де это клевета, небывальщина, что-де "я сам" был учителем провинциальной гимназии, а Передонова никогда не видал… Помните героиню басни Крылова, которая, "в зеркале увидя образ свой", стала негодовать, и возмущаться: "что это там за рожа? Какие у нее ужимки и прыжки! Я удавилась бы с тоски, когда бы на нее хоть чуть была похожа!.." Ах, многое знакомое нам по предыдущим <розановским> строкам [из "Уединенного"] есть в Передонове: и истинно-русское хамство, и хитренькое себе-на-уме, и невежество, и бессознательное юродство, и даже трепет перед каждым городовым. Но что это было бы, если б Передонов стал заниматься [...] публицистикой?" (Иванов-Разумник. Творчество и критика. Статьи критические: 1908-1922. - Пб., 1922. - С. 149-150).
  31. См. об этом: Данилевский А. А. Mutato nomine… - С. 143; Данилевский А. А. Герой А. М. Ремизова и его прототип... - С. 158.
  32. Голлербах Э. В. В. Розанов: Жизнь и творчество. - М., 1991. - С. 44 (репринт петроградского издания 1922 г.).
  33. См.: Там же. - С. 44-45 и др.; Лутохин Д. Воспоминания о Розанове… - С. 5; Синявский А. Указ. соч. - С. 317-322 и др.
  34. Гроссман Л. Путь Достоевского. - Л,, 1924. - С. 148. См. об этом также: Гроссман Л. Одна из подруг Достоевского // Русский современник. - М.; Л., 1924. - Кн. 3. - С. 248- 252; Суслова А. Годы близости с Достоевским: Дневник- повесть-письма / Вступ. ст. и прим. А. С. Долинина. - М., 1991 (репринт московского издания 1928 г.); Голлербах Э. Указ. соч. - С. 13; Фатеев В. А. Указ. соч. - С. 31-32 и др.
  35. См. об этом, напр.: Фатеев В. А. Указ. соч. - С. 40-41, 44 и др.
  36. В этой связи см. след. воспоминание Э. Ф. Голлербаха, относящееся к 1915-16 гг.: "Помню, однажды любовно поглаживая том "Дневника писателя", Розанов сказал: "Научитесь ценить эту книгу. Я с ней никогда не расстаюсь". Достоевский всегда лежал у него на столе" (Голлербах Э. Указ. соч. - С. 44, ср.: С. 62).
  37. Кстати, их обилие и даже некоторая чрезмерность, намеренность заставляют усомниться в подлинности рассказов Розанова о финале его брака с Сусловой. Согласно распространяемой (буквально навязываемой) им версии, Суслова "бросила" его (см. об этом, напр.: Гроссман Л. Одна из подруг Достоевского… - С. 250), С др. стороны, известно, что Розанов - со слов Сусловой - полагал, будто она бросила Достоевского (см.: Там же. - С. 252), тогда как на деле инициатором прекращения их отношений был именно Федор Михайлович. Не являются ли розановские рассказы об оставлении его Сусловой фальсификацией, предпринятой опять-таки для увеличения сходства его судьбы с судьбой Достоевского (как он ее представлял)? Положительный ответ на этот вопрос кажется весьма вероятным, особенно с учетом зафиксированной 3. Н. Гиппиус обмолвки Розанова (единичной!) о том, что, в конечном итоге, именно он окончательно похерил их с Сусловой брачные отношения (см.: Гиппиус 3. Н. Указ. соч. - С. 329).
  38. В этой связи см. позднее заявление-воспоминание Ремизова о том, что Розанов "женился для "опыта" на любовнице Достоевского" (Цит. по: Морковин В. Приспешники царя Асыки // Ceskoslovenska rusistika. - 1968. - Т. 14. - № 4. - S. 182).
  39. В этой связи см. след. утверждение А. С. Долинина: "Мыслями Достоевского Розанов вдохновлялся всю свою жизнь, по характеру своему, по своему душевному укладу представляя собой удивительную смесь различных черт как положительных, так и отрицательных героев Достоевского" (Долинин А. С. Примечания // Суслова А. Годы близости с Достоевским… - С. 173).
  40. См. об этом: Голлербах Э. Указ. соч. - С. 45.
  41. Гиппиус 3. Н. Указ. соч. - С. 340.
  42. В этой связи см. след. замечание 3. Н. Гиппиус: "Пишет он <Розанов> - как говорит: в любой строке его голос, его говор, спешный, шепотный, интимный" (Там же. - С. 320).
  43. Ремизов вспоминал по этому поводу в 1932 г.: "[...] интонацию Розанова сохранил Достоевский. Есть одно места в "Братьях Карамазовых". Живая речь Розанова. Когда сердится… Слова Федора Павловича Карамазова: "Денег он не просит, правда, а все же от меня ни шиша не получит" и т. д., кончая "вот на чем только и выезжает"" (Цит. по: Морковин В. Приспешники царя Асыки… - S. 183). А Н.А. Бердяев в самом конце 1930-х гг. заявил: "Мне всегда казалось, что он <Розанов> зародился в воображении Достоевского и что в нем было что-то похожее на Федора Павловича Карамазова, ставшего гениальным писателем" (Бердяев Н. А. Самопознание... - С. 148),
  44. "Карамазовщина это плотско-земное, природное и даже сладострастное начало" (Синявский А. Указ. соч. - С. 322).
  45. Розановская переделка Лизаветы Смердящей в "Елизавету Сладкую" - тоже явно в русле этого заявления.
  46. Цит. по: Розанов В. В. Люди лунного света: Метафизика христианства. 2-е изд. - СПб., 1913. - С. 17. В связи с розановским прославлением многоженства напомним о многочисленных женах старика Карамазова.
  47. Иванов-Разумник. Творчество и критика… - С. 154.
  48. См. об этом: Синявский А. Указ. соч. - С. 259-260 и мн. др.
  49. О противоречивых взаимоотношениях двух мыслителей см., напр.: Голлербах Э. Указ. соч. - С. 22-37 и др.; Лосев А. Ф. Страсть к диалектике: Литературные размышления философа. - М., 1990. - С. 54-55 и др.
  50. См. об этом: Синявский А. Указ. соч. - С. 313.
  51. Цит. по: Розанов В. Сочинения. - Л., 1990. - С. 542.
  52. Синявский А. Указ. соч. - С. 320-321.
  53. См об этом: Минц 3. Г. О некоторых "неомифологических" текстах в творчестве русских символистов // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века: Блоковский сб. III / Учен. зап. Тарт. ун-та. - Тарту, 1979. - Вып. 459. - С. 76-120; Топоров В. Н. Неомифологизм в русской литературе начала XX века: Роман А. А. Кондратьева "На берегах Ярыни". - <Тrentо, 1990>.
  54. step back back   top Top
University of Toronto University of Toronto