TSQ by FACEBOOK
 
 

TSQ Library TСЯ 34, 2010TSQ 34

Toronto Slavic Annual 2003Toronto Slavic Annual 2003

Steinberg-coverArkadii Shteinvberg. The second way

Anna Akhmatova in 60sRoman Timenchik. Anna Akhmatova in 60s

Le Studio Franco-RusseLe Studio Franco-Russe

 Skorina's emblem

University of Toronto · Academic Electronic Journal in Slavic Studies

Toronto Slavic Quarterly

ЛАРИСА ВОЛЬПЕРТ

"...БЕССМЫСЛЕННЫЙ И БЕСПОЩАДНЫЙ"
(Пушкин и Жермен де Сталь о фанатизме)


Среди политических мыслителей Европы Жермен де Сталь одна из первых заинтересовалась феноменом фанатизма и сделала попытку его научного описания. Она выступила своеобразным "первопроходцем", опередившим свое время и наметившим пути исследования проблемы, приобретшей в ХХ веке злободневную остроту. События первой половины трагического столетия (две мировые войны, Гитлер, Сталин) вызвали необходимость нового осмысления психологической категории "фанатизм". Коллизии "масса и власть", "общественное мнение и насилие", "человек и государство" приобрели первостепенную значимость.

В связи с осознанием важности индивидуальной свободы в двадцатом веке особый интерес вызывает проблема диалектики (перерождения) всякой революции. Мысль Камю в памфлете "Взбунтовавшийся человек" (A. Camus, "L'Homme révolté", 1951) - в революционную эпоху Прометей фатально перерождается в Цезаря - уравнивала миф и историю: архетип героя, "несущего свет", неизбежно модифицировался, по мнению писателя, в архетип властителя, "несущего тьму". Один из самых влиятельных исследователей в ХХ в. массовой психологии Э. Канетти в глобальном труде "Масса и власть" (E. Canetti, "Masse und Macht", 1959) отверг подобную диалектику: ужe в первой человеческой стае правителем мог стать, на его взгляд, только вождь, "несущий гибель". По его убеждению, в каждой человеческой "стае" жаждущие власти правители изначально владели искусством завлечь племя в силовое поле страха и смерти.

В связи с интересом к массовой психологии (политический фанатизм - один из ее аспектов) в XIX и XX вв. особую значимость приобретает анализ этапов Французской революции, с которой социологи и историки связывают первый широкомасштабный взрыв политического фанатизма в Европе. Эпоха террора предоставила важный материал для осмысления диалектики революции; свидетельства непосредственных участников и современников бурных событий, естественно, приобрели особую ценность. Жермен де Сталь так же, как Вальтер Скотт и Пушкин, принадлежала к интеллектуальной элите Европы конца XVIII - первой трети XIX вв., пытавшейся дать первоначальное научное (и художественное) осмысление психологии масс в эпоху революционного взрыва.

Дефиниция термина "фанатизм" в словаре пушкинского времени мало отличалась от современной: психологическая категория, предполагающая непримиримость узкой идейной позиции в сочетании с резким неприятием инакомыслия.

Пушкин употребил слово "фанатизм" (и его производные) девять раз. В его поэзии оно, как правило, заменяется каким-либо метафорическим эквивалентом ("буйная слепота", "бешенство народа", "привычный пир народу" и т.п.). В работах де Сталь и романах В. Скотта этот термин встречается неоднократно.

В предисловии к книге "О влиянии страстей на счастье людей и народов" ("De l'influence des passiоns sur le bonheur des individus et des peoples", 1796; в дальнейшем: Passions) Жермен де Сталь определила предмет своего исследования как "science de politique"(1) ("политическую науку") и сделала заявку на универсальные выводы: "Будущие поколения решат, обладали ли мы даром обобщать, абстрагировать факты и отделять личные впечатления от сущностного анализа"(2). С намеченной задачей она справилась вполне. Ее способность к научному описанию определялась многими факторами: талантом политического мыслителя, интуицией историка, и, что весьма важно, живыми впечатлениями свидетеля-очевидца.

Де Сталь испила трагический опыт революционных катаклизмов "полной чашей". В дни сентябрьских убийств в Париже 1791 г. разъяренная толпа женщин остановила ее карету и с криком: "Она увозит золото Франции!" повлекла де Сталь в Коммуну. Ей было 26 лет, она ждала ребенка, спасло ее чудо: кто-то запер ее в здании. Позже она вспоминала, что за эти сутки чуть не умерла от страха и жажды. На гильотине погибли многие из ее знакомцев и друзей.

Подобный опыт побуждал докопаться до корней, вскрыть пружины управления массовой психологией. В наше время, как уже отмечалось, одним из завершающих исследований в этой области стала работа Э. Канетти "Масса и власть". Де Сталь в Passions предвосхитила многие идеи Канетти. Обе книги составляют как бы два крайних звена, начальное и конечное (опускаем промежуточные звенья), в изучении проблемы. Примечательно, что Канетти существенным рубежом считает именно эпоху де Сталь: "Со времен Французской революции эти извержения приняли современную форму"(3). При всем различии авторской установки (де Сталь - не сторонница анархистской концепции) и характера трудов (исследование Канетти глобальное, универсальное, построенное в основном на материале этнографии и этнологии, а у де Сталь - частное, локальное, связанное с опытом Французской революции) между книгами есть и кое-что общее в описании механизмов деспотической власти.

"Фанатизм" - одно из ключевых слов Passions: "Чистый фанатизм <...> заставляет придерживаться крайности во всех идеях"(4); "... для победы фанатизм не допускает щепетильности в выборе средств и собственные интересы оказываются под сомнением, если они построены на доброй воле ("bonne foi")"(5).

Однако по отношению к эпохе Революции де Сталь не считает всеохватывающим термин "фанатизм" и часто заменяет его изобретенным ею расширительным понятием - "l'esprit de parti" ("дух партии")(6). Понятие "фанатизм" входит в него всего лишь как важная составляющая: "Дух партии состоит из фанатизма и из веры"(7). Под верой понимается непоколебимая уверенность в правоте своей позиции.

Распространенное понимание Passions как руссоистской апологии страстей справедливо лишь по отношению ко второму тому, первый том Passiоns нисколько не "апологетичен", он целиком посвящен раскрытию разрушительного воздействия страстей. Анализируя дух партии, писательница выявляет скрытые аффекты, питающие эту страсть. Композиция Passions подчинена поставленной задаче, соответственно названы главы: "О жажде власти", "О тщеславии", "О честолюбии", "О зависти", "О жадности", "О зависимости от алкоголя и азартных игр" (примечательно - Канетти через 160 лет назовет одну из глав "Классификация по несущему аффекту"(8)). Самая могучая, самая разрушительная и бесчеловечная из страстей, по де Сталь, - дух партии, как бы питается соками других низменных страстей, они служат ей своеобразным катализатором.

Критически развивая мысли Руссо, внося свое толкование страсти как зловредной, искажающей природу человека силы, трагически воздействующей на счастье людей и народов, де Сталь одна из первых как социолог и психолог исследует на примере Французской революции политическую психологию масс. Во всех областях человеческой деятельности и культуры Жермен де Сталь всегда интересовали, прежде всего, этические категории. Искусство, политика, социальные проблемы - все рассматривается ею с позиции нравственного императива(9). Проблема политической этики, своеобразный "антимакиавеллизм" - ключевая тема всех ее работ, кончая итоговой, вышедшей посмертно книгой "Размышления о главных событиях Французской революции" ("Considérations sur les principaux évenements de la Révolution française", 1818). По ее мнению, дух партии приводит к принципиальной безнравственности: это - "единственная страсть, которая создает добродетель из разрушения всех добродетелей"(10). "Воздействие страсти духа партии, - пишет она, - безгранично <...> мало кто обладает такой силой, чтобы его избежать"(11). Она подчеркивает: "...дух партии самое свободу требует с яростью деспотизма"(12). Эта страсть "овладевает вами как вид диктатуры, заставляющей замолчать все авторитеты ума, разума и чувства"(13).

Даже независимо мыслящие люди, попав под воздействие этой страсти, мгновенно меняются, их ум оказывается во власти узкого набора идей: "Всякая другая точка зрения объявляется изменой"(14). Эта страсть "связывает людей между собой общей ненавистью"(15) (ср. с Канетти: "... гневная раздражительность к тем, кто записан врагом"(16)). Де Сталь пишет о стремлении якобинцев расширить круг единомышленников и всех заставить мыслить, как они (ср. с Канетти: "... масса стремится к внезапному, быстрому и неограниченному росту..."(17)).

Страсть духа партии, по де Сталь, не только интеллектуальная категория, но и могучий иррациональный импульс, "слепая сила природы". Если умело раздувать страсти толпы, включить такие могучие механизмы, как голод и страх, можно достичь успехов, но конечный крах фракционеров-фанатиков, на ее взгляд, неизбежен. По мнению писательницы, якобинцы выпустили из бутылки могучего джинна, с которым сами уже не могли справиться и который пожрал их самих.

Фанатизм воздействует и на самые благородные сердца, под его пагубным влиянием происходит "перерождение" личности, он подобен "тягчайшему опьянению, очнувшись от которого, порядочный человек приходит в ужас от содеянного и несет до конца жизни крест покаяния"(18). Примечательно, что и Канетти, анализируя психологию массы, пишет о подобном эффекте ("... когда их заставляют оглянуться на свои дела, они не узнают ни дел, ни самих себя <...> Они говорят, что этого не делали <...>: "я не мог это совершить"(19)).

По де Сталь, красноречивый пример воздействия страсти духа партии на личность - судьба Кондорсе. К началу 1793 г. выяснилось, по словам Сталь, что он готов отказаться от самых дорогих для него идей, если в этот момент их разделяет противник, или от самых мудрых решений, если их предлагает враждебная сторона.

С главой "О духе партии" органично связана глава "О преступлении". Для вождей-фанатиков "биологическая потребность совершать преступления"(20) - такая же "невольная" страсть, на ее взгляд, как "жажда крови у хищников"(21). Глава "О преступлении" перекликается с разделом книги Канетти "О выживании", посвященным безудержному стремлению правителей любой ценой удержать власть (механизмы - страх и смерть). Эта мысль важна и для де Сталь: якобинцы оторваны от народа, у них одна цель - любой ценой сохранить власть. По Канетти, "выживание" требует от властителя горы трупов, архетип кровавого героя, в понимании ученого, - завоеватель, стоящий над грудой тел, и чем выше эта груда, тем больше слава. Де Сталь в Passions, как бы предвидя это обобщение, приводит слова, якобы произнесенные Робеспьером: "Во Франции лишних два миллиона жителей"(22).

Одно из самых мрачных проявлений политического деспотизма, на взгляд де Сталь, - судебные процессы над Людовиком ХVI и Марией-Антуанеттой. По мнению де Сталь, Людовик ХVI, обладавший многими достоинствами, редкой для Бурбонов нравственностью, мало использовавший lettres de cachet, созвавший после почти 200-летнего перерыва Генеральные Штаты (он во многом пошел на уступки Учредительному собранию), ни в коем случае не заслуживал казни. Для де Сталь принципиально сопоставление его с английским королем Карлом I. В конце жизни она посвятит этому сопоставлению главу в "Révolution". Английский король, по ее мнению, был истинным тираном, мстительным, жестоким, не созывавшим двенадцать лет Парламент (в отличие от Франции, где он созывался регулярно), не признавшим права судившего его Трибунала. Но при этом Карл I, как она считает, был человеком решительным, волевым, сильного характера, сумевшим возглавить армию. Крупной личности, монархическому злодею подобает всенародный суд, публичная казнь на площади. Как видим, де Сталь не отвергает любую революцию, казнящую короля. В английской она находит немало правоты, что ей не мешает воспринимать Кромвеля как деспота. Она помещает его в один ряд с Карлом I, Ришелье, Робеспьером и Наполеоном. Людовик ХVI же, по ее мнению, был слабохарактерным, нерешительным человеком, попавшим в исключительно сложную ситуацию. Поэтому, считает де Сталь, он вполне заслуживал снисхождения (по крайней мере, как предлагал Кондорсе, любого наказания, кроме казни). "Осуждение Людовика, - пишет де Сталь, - до того смутило все сердца, что на долгое время революция казалась проклятой"(23).

Еще более вопиющее проявление "духа партии", на ее взгляд, - казнь королевы. Де Сталь довелось на себе испытать "глухоту" фанатически настроенного народа. Летом 1793 г., в канун суда над Марией-Антуанеттой, она пишет защиту-апелляцию - "Размышления о процессе над королевой" (акт недюжинной смелости). В этом наиболее страстном и наименее изученном из ее сочинений есть две конструктивно важные идеи. Первая - христианская: истинная гуманность заключается в учете масштаба страданий. Эта часть целиком построена на контрастном, взывающем к состраданию сравнении: феерическое счастье в начале жизни королевы и немыслимые мучения в конце (тюрьма, разлука с мужем и сыном, казнь Людовика). Вторую идею можно условно определить как "феминистскую". Де Сталь взывает к рыцарственному чувству французов (позорно казнить женщину), к их гостеприимству (королева - "гостья"), к материнским чувствам француженок (ее безжалостно разлучили с малолетним сыном). Она раскрывает фатальную силу зловещей клички "Австриячка", придуманной врагами королевы, и пытается доказать, как мало подсудимая это прозвище заслужила. Предупреждая народ и судей, что бесчеловечное решение навеки обессмертит Марию-Антуанетту мученическим венцом, де Сталь провидчески предсказывает создание в подобных случаях апологетических мифов, окружающих жертву ореолом мученичества.

Под пером де Сталь описание психологического феномена фанатизм приобретает научный характер. Многоаспектный анализ одновременно конкретен и абстрактен, он как бы соотнесен с уровнем читательского понимания эпохи и в то же время нацелен на будущее. Сегодня он звучит на редкость актуально, сам термин дух партии животрепещуще современен.

Примечательно, что в схожей манере, но как художник освещает проблему политического фанатизма и Вальтер Скотт. Мы не располагаем свидетельством знакомства Скотта с Passions, но думается, что книгу де Сталь он хорошо знал (французским языком он владел свободно). Имя де Сталь гремело в Европе, особенно с того момента, когда она выступила против Наполеона, и тот, по выражению Пушкина "удостоил ее гонения". Широко известны были слова Байрона о том, что де Сталь сделала для умственной жизни Европы больше, чем все женщины, вместе взятые. Немаловажен и жгучий интерес европейцев к Французской революции, истории которой посвящена "Révolution". Но даже, если Скотт и не читал Passions, он знал главные идеи книги, они как бы "носились в воздухе"; в этом случае возможен разговор о типологической близости.

Скотт - непримиримый противник всех форм фанатизма. В мир исторического романа он вступил с этой темой, причем уже в первом романе "Уэверли" ("Waverley", 1814) его концепция фанатизма предстает как глубоко продуманная, даже можно сказать, лично выстраданная. В "Антикваре" ("The Antiquary", 1816) политический фанатизм впервые осмысляется в связи с Французской революцией. В "Пуританах" ("Old Mortality", 1817) Скотт усложнил и обогатил мотив, впервые в европейской литературе представив поистине гремучую смесь из фанатизма религиозного и политического.

Можно предположить, что художественная разработка темы фанатизма В. Скоттом для Пушкина оказалась не менее конструктивной, чем абстрактные размышления де Сталь. Проблема разрабатывалась в жанре исторического романа, решавшего ее специфическими средствами поэтики, что для Пушкина, думается, представляло живой интерес. Этот аспект творческой связи "Пушкин - Вальтер Скотт" - тема специального исследования; в настоящей работе мы смогли коснуться его лишь бегло и опосредованно.

Мотив фанатизма с самого начала зазвучал в поэзии Пушкина в ключе де Сталь ("В порывах буйной слепоты, В презренном бешенстве народа..." (II, 398); "О горе! О безумный сон! Где вольность и закон? Над нами Единый властвует топор" (II, 398); или позже: "При звучных именах Равенства и Свободы / Как будто опьянев, беснуются народы..." (III, 2, 1028). Однако его восприятие фанатизма отлично от концепции де Сталь: у него иной личный опыт. Россия не знала кровавого террора, поэт не испытал на себе эксцессы фанатизма. Но сама тема притягивала Пушкина с юности и поначалу нашла выражение именно в поэзии ("Вольность", "Андрей Шенье").

14 декабря 1825 г. - его страна, его история обернулись трагедией. Требовалось осмыслить восстание декабристов, а позже, не без связи с ним - восстание Пугачева. Для подобных раздумий больше подходила проза.

Естественно, народный бунт и фанатизм в восприятии поэта - понятия не тождественные. Фанатизм, как считает Пушкин, - категория не только эмоциональная, но и интеллектуальная: он пронизан единой идеей. Неслучайно все, кого он называет фанатиками - яркие мыслители. В бешенстве французских революционных масс поэт видит не только глас фурий, но и воздействие идей Просвещения - "союз ума и фурий" (III, 217). В конце ХХ в. появились работы, стремящиеся доказать, что демократические и либеральные идеи Просвещения, вопреки намерениям просветителей и кажущейся логике развития, в конечном итоге привели к Освенциму и к Калыме (не в этом ли смысле понял одну из сторон Просвещения Пушкин: "... уже на страже / Иль Просвещенье иль Тиран"!). Русский крестьянский бунт "ума" не содержит, но, хотя он, по определению поэта, "бессмысленный и беспощадный" (VIII, 364), все же и за ним, в глазах гуманиста-Пушкина, есть известная правота.

Де Сталь при всем стремлении к объективности остается пристрастной: она не признает за якобинцами никаких заслуг, их фанатики-вожди, все до единого, по ее мнению, моральные чудовища. Пушкин, как и Вальтер Скотт, умеет видеть правоту всех лагерей. Об этом убедительно писал Ю. М. Лотман в статье "Идейная структура "Капитанской дочки"": "Пушкину глубоко чужд односторонне дидактический подход к истории <...> Он видит, что у каждой стороны есть своя, исторически и социально обоснованная "правда", которая исключает для нее возможность понять резоны противоположного лагеря"(24).

Примечательно, что наиболее значимые случаи употребления Пушкиным слов фанатизм и фанатик относятся к людям, глубоко им почитаемым: Николаю Тургеневу, Радищеву, Мильтону. Можно предположить, что мысленно он относил к к фанатикам также Пестеля, Якушкина, Лунина.

В понимании Пушкина фанатизм аморален и бесчеловечен. Поэтому, говоря о своих знакомцах, он считает необходимым сделать специальную оговорку и дать высокую оценку нравственных качеств данного деятеля. В "Записке о народном воспитании" поэт в своем первом обращении к Николаю I, выказывая недюжинную смелость, рискует упомянуть имя Н. И. Тургенева, сопроводив его похвальной этической характеристикой: "Мы видим, что Н. Тургенев, воспитывавшийся в Гетинг.<енском> унив.<ерситете>, несмотря на свой политический фанатизм, отличался посреди буйных своих сообщников нравственностию и умеренностию (курсив мой. - Л. В.) - следствием просвещения истинного и положительных познаний" (XI, 45).

В подобном ключе поэт строит и характеристику Радищева в статье "Александр Радищев" (1836), написанной для третьего номера "Современника". Он дерзает восхвалять автора "Путешествия из Петербурга в Москву", утверждая прямо-таки в высоком стиле, что тот действовал "с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарской совестливостию" (XII, 33; курсив мой. - Л. В.). Однако в написанной ранее статье он считал необходимым высказать о Радищеве и слова осуждения: "... Со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным: политического фанатика" (XI, 32; курсив мой. - Л. В.)(25).

Советское пушкиноведение, как известно, стремилось объяснить эту последнюю оговорку поэта вынужденной данью цензуре. На самом деле несогласие Пушкина с Радищевым в тридцатые годы имело принципиальный характер, оно отражало изменившееся в это время отношение поэта к Французской революции(26). Вместе с тем Пушкин был уверен, что Радищев, пережив сложную диалектику переоценки начального и финального этапов революции, в конечном итоге осознал зловещий смысл триумфа гильотины: "... мог ли чувствительный и пылкий Радищев не содрогнуться при виде того, что происходило во Франции во время Ужаса? Мог ли он без омерзения глубокого слышать некогда любимые свои мысли, проповедуемые с высоты гильотины, при гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным рыком колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра" (ХII, 34).

В момент создания элегии "Андрей Шенье" Пушкин решительно не принимает якобинский террор ("... Убийцу с палачами / Избрали мы в цари. / О ужас! о позор!" (II, 398). Он полностью солидаризуется с Жермен де Сталь и с А. Шенье в оценке последнего этапа революции (см.: 3, 2а). Однако вряд ли можно согласиться с мнением Е. Г. Эткинда о присутствовавшей в сознании поэта аналогии гибели А. Шенье, приветствовавшего революцию и погибшего, условно говоря, от Робеспьера, и возможной судьбы Пушкина, якобы осознававшего угрожавшие ему две опасности: гибель от монархической власти, а при победе декабристов - от фанатиков, подобных Пестелю. Исследователь, на наш взгляд, прав, указывая на близость позиций русского поэта и его французского собрата, казненного якобинцами (Пушкин глубоко осознавал эту близость), на сложность и противоречивость отношения Пушкина к декабризму. Однако вряд ли в сознании Пушкина возникало прямое сопоставление Пестеля с Робеспьером. Существенен и факт - о победителях или о побежденных идет речь. Декабристы, свершив мученический подвиг, потерпели поражение. Этический подход обязывал расценивать их деятельность по совсем иной шкале, чем пришедших к власти, виновных в широкомасштабном терроре якобинцев. Попытка прогнозировать действия декабристов в случае победы восстания возможна, но со многими оговорками и в сослагательном наклонении.

Еще более сомнительной представляется гипотеза Е. Г. Эткинда относительно известного рисунка Пушкина с изображением виселицы. По мнению исследователя, рисуя пятерых повешенных, поэт примерял к себе не участь декабристов, а судьбу казненного на гильотине Шенье (мол, вот что могло бы быть и со мной, если бы победили люди типа Пестеля). Пушкинские слова под рисунком виселицы: "И я бы мог,- как ш..." обычно читают: " ... как шут". Е. Г. Эткинд предлагает другое прочтение: "И я бы мог, как Шенье...?"(27). Предположение Е. Г. Эткинда нам представляется сомнительным: вряд ли для Пушкина было возможным в момент казни декабристов думать о том, какой террор они ввели бы в случае победы и как они расправились бы с поэтом-оппозиционером. Правомерное стремление пересмотреть упрощенно-социологические схемы близости Пушкина к декабристам привело ученого к другой упрощенности, еще менее вероятной, чем прежняя. Однако нельзя и не учитывать, что параллели в раздумьях Пушкина о декабристах и о судьбе Шенье в связи с якобинцами могли иметь основание: и здесь, и там попытки решить социальные проблемы крайними средствами, и здесь и там расчет на силовые приемы.

Слова "И я бы мог, как ш..." - отзвук раздумий Пушкина о возможностях собственной судьбы, о своем отношении к декабризму. Известно, как легко "Его Величество Случай" мог привести поэта на Сенатскую площадь. После восстания потребовалось более детальное осмысление собственной позиции. Можно предположить, что поэт начинает мысленно примерять к себе ситуацию героев Вальтера Скотта (Уэверли, Мортона и мн. др.), оказавшихся волею судьбы между двумя лагерями и вынужденных обстоятельствами участвовать в борьбе фанатично настроенных людей, чьи идеи они не разделяют или разделяют не полностью (как позже "без вины виноватый" Петруша Гринев). Поэт ведь так и ответил Николаю I на прямой вопрос - где бы он был 14 декабря ("на Сенатской площади"). Пушкин к этому времени, как можно предположить, в значительной мере осознавал ошибочность и обреченность пути декабристов. Но как найти точный нравственный ориентир в смутной "буре" противостояний антагонистических лагерей? Как выработать адекватную оценку неудавшихся восстаний и научиться признавать некоторую правоту мятежников?

После разгрома декабристов закладываются основы той историософской позиции, выработке которой способствовал весь сложный комплекс событий европейской и русской истории (1812, 1814 гг., французская революция 1830 г., польское восстание), которая найдет глубокое отражение в "Капитанской дочке" и в "Истории Пугачева".

Хотя в обеих книгах о Пугачеве и нет каких-либо теоретических выводов или прямых авторских оценок фанатизма, эта тема здесь весьма существенна. Пушкин как бы стремится вовлечь читателя в "соразмышление", подвигнуть к самостоятельной оценке происходящего. В "Истории Пугачева" такую функцию несут объективно сообщаемые факты, рисующие зримую картину свирепости восставших: "Билову отсекли голову. С Елагина, человека тучного, содрали кожу; злодеи вынули из него сало и мазали им свои раны" (IX, 172). В "Капитанской дочке" увиденные Петром Гриневым кровавые сцены расправы, также побуждали читателя выработать свою позицию.

Пушкин стремится раскрыть проблему фанатизма во всей ее сложности и противоречивости, поэтому он считает необходимым нарисовать остервенение обеих сторон. Другой лагерь также проявлял и во время восстания, и до него, и после чудовищные жестокости (требовалась большая смелость, чтобы об этом писать): "Казни, произведенные в Башкирии генералом князем Урусовым, невероятны. Около 130 человек были умерщвлены посредством всевозможных мучений! "Остальных человек до тысячи (пишет Рычков) простили, отрезав им носы и уши"" (IX, 361).

Изучение материалов пугачевского бунта, раздумья о восстании декабристов (возможно, и о различных вариантах развития событий в России в случае их победы), замысел создания "Истории Французской революции" (во время его реализации неминуемо возникла бы тема террора) - все это группировалось вокруг проблемы народа (народ и власть, народ и образованное дворянство), решаемой не совсем (или совсем не) тождественно пушкинским решениям середины двадцатых годов ("Борис Годунов"). В результате возникала принципиально важная для Пушкина мысль о неприемлемости и для России политического фанатизма и насильственных путей развития истории. Как итог долгих раздумий, конечная формула отлилась в афористические слова повествователя в "Капитанской дочке": "... лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений" (VIII, 318-319; курсив мой. - Л. В.). Эту мысль Пушкин повторит с небольшим дополнением и в "Путешествии из Москвы в Петербург", она, видимо, ему представляется принципиально важной: "Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества" (VII, 291-292). Заметим, что оба произведения были начаты в один год - 1833 - и трудно установить, где эта мысль появилась прежде. Все же можно предположить, что впервые она была продумана уже во время подготовки статьи о Радищеве, одной из самых глубоких и парадоксальных работ Пушкина, опубликованной, как известно, с большими цензурными купюрами лишь в 1841 г. Понимая, что эта статья вряд ли пройдет цензуру, поэт поместил дорогую для него мысль и в свое последнее прижизненное крупное художественное произведение.

Как известно, высказывание Пушкина повторяет концовку мысли Жан-Жака Руссо из его "Jugement sur le projet de paix perpétuelle de l'abbé de Saint-Pierre": "Admirons un si bon plan, mais consolons-nous de ne pas le voir exécuté; car cela ne peut se faire que par des moyens violents et redoutables à l'humanité". По поводу слов Руссо был длительный спор между Б. В. Томашевским, утверждавшим в 1930 г., что источник был для поэта важен(28), М. П. Алексеевым, прочитавшим по-иному комментарий Пушкина(29), и Ю. Г. Оксманом, писавшим: "Было бы глубоко ошибочно не только приписывать их <слова Гринева и сентенцию из статьи. - Л. В.> самому Пушкину, но и возводить их к предполагаемой цитате из Руссо..."(30). Дискуссия возникла не случайно, революционный путь в советской политологии почитался как конструктивный. Наиболее убедительна, на наш взгляд, выраженная с осторожностью, но недвусмысленная, подытоживающая мысль Ю. М. Лотмана: "Бесспорно <...>, что вызывающая длительные споры сентенция повествователя принадлежит не Пушкину. Но из этого еще не вытекает того, что Пушкин с нею не согласен"(31).

Уверенность Руссо в утопизме надежды на "вечный мир" связана с общим понятием социального утопизма, с мечтой о насильственном переустройстве общества. Примечательно, что раньше других уловила эту связь Жермен де Сталь: в Passions она описывает утопизм как один из истоков политического фанатизма. На примере якобинцев она раскрывает суть политической демагогии, сводящейся "к обратной стороне всякого социального утопизма". Одним из истоков политического фанатизма, который "пожирает поколения и империи", является, по ее мнению, своеобразный "прекраснодушный идеализм", желание утвердить приоритет мечты над реальностью, когда "понимание сущного подменяется учением о должном, а воображение может бесконечно черпать мотивы для энтузиазма и ненависти"(32).

Хотя Пушкин и не употребляет сам термин "утопизм", он фактически, как и де Сталь, держит его в сознании. Естественно, понятия "фанатизм" и "социальный утопизм" - не тождественны, но фанатическое намерение сделать людей счастливыми, даже если для этого необходимо насилие, было заложено в утопических теориях, начиная с "Республики" Платона. Современный ученый, один из лучших французских пушкинистов Мишель Нике в статье "Антиутопизм Пушкина" (2000), весьма убедительно, на наш взгляд, проводит мысль о принципиальном неприятии поэтом социального утопизма(33). Как он считает, поэту свойственен своеобразный "антиутопизм": не "насиловать судьбу и время", не мечтать о внезапных "скачках" (Петр I, Наполеон, Германн), а стремиться к постепенному "улучшению нравов" без "насильственных потрясений". Усилия для реализации этой задачи и есть, по Пушкину - "великий подвиг" (VII, 48).

Какова же конечная пушкинская оценка Французской революции? В глазах его современников террор во многом свел на нет ее достижения. Лишь немногие были в состоянии оценить Революцию во всей ее сложности. Де Сталь, Скотт и Пушкин - в их числе. Де Сталь писала: "Французская революция - одна из величайших эпох в истории общества <...> Те, кто считают ее случайным событием, не заглядывали ни в прошлое, ни в будущее. За актерами они не заметили пьесы"(34). "Французы боролись, чтобы добыть законную свободу, которая одна может дать нации спокойствие, благосостояние и соревнование"(35). В таком же духе понимал значимость Революции и Вальтер Скотт. Устами героя романа "Антиквар" Скотт объяснял свою позицию: "Французы боролись <...> за создание конституции, обеспечивающей свободу для народа. И если теперь бразды правления захватила компания разъяренных безумцев <...>, то это часто случалось при великих революциях, когда в пылу борьбы прибегали к крайним мерам..."(36). И далее: "... революцию также можно сравнить с бурей или ураганом, который, проносясь над какой-нибудь областью, причиняет большой ущерб, но сметает прочь болезнетворные застойные испарения и за временные бедствия и опустошения воздаст в будущем здоровьем и плодородием"(37). Мысли де Сталь и Скотта перекликаются с мнением русского поэта. В 1830 г., когда писать о Французской революции в позитивном ключе было в России невозможно, он выразил ту же антитезу, но более осторожно. Характеризуя рефрен песни "Ga ira!" - "Les aristocrates à la lanterne!", поэт писал: "... тогдашняя чернь остервенилась противу дворянства и вообще противу всего, что не было чернью"; "В крике les aristocrates à la lanterne один жалкий эпизод французской революции - гадкая фарса в огромной драме" (ХI, 171).

В связи с пушкинской оценкой Французской революции возникает проблема его рецепции просветительской идеологии. В тридцатые годы отношение поэта к Просвещению несколько изменилось, но все же основные ценности духовных завоеваний Просвещения в его глазах значения не утрачивают. Показательно его отношение к Вольтеру, непоколебимому врагу всех форм фанатизма и особенно религиозного (дело Каласа, дело кавалера де ла Барра). В настоящее время усиливаются тенденции кардинально пересмотреть пушкинскую оценку "фернейского патриарха"(38), что вряд ли можно назвать научным подходом.

Хотя в николаевской России Вольтер формально запрещен не был, все отлично знали: упоминание в печати его имени возможно только в негативном ключе. Красноречивое свидетельство - переписка Пушкина с М. Л. Яковлевым летом 1834 г. Поэт, высоко чтивший Вольтера как историка, пожелал его упомянуть в предисловии к "Истории пугачевского бунта" (вспомним его оценку: "Вольтер первый пошел по новой дороге - и внес светильник философии в темные архивы истории" - XIII, 102). Однако встревоженный издатель требует изъятия имени Вольтера, иначе, мол, издание обречено. Пушкин пытается "отстоять" свое право ("А почему ж? Вольтер человек очень порядочный, и его сношения с Екатериною суть исторические" - XV, 196), но М. Л. Яковлев категорически настаивает, и автор вынужден сдаться: "Из предисловия (ты прав, любитель муз!) должно будет выкинуть имя Вольтера, хоть я и очень люблю его" <курсив мой. - Л. В.>. Позже, в 1835 г., понимая, что упоминанием Вольтера губит свою статью, Пушкин в эссе "О ничтожестве литературы русской" все же не смог удержаться от восторженных оценок просветителя ("Вольтер, великан сей эпохи <...> Влияние Вольтера было неимоверно <...> Все возвышенные умы следуют за Вольтером <...> Европа едет в Ферней на поклонение" - XI, 272; статья была издана лишь в 1855 г., но и тогда - в отрывках). Примечательно также настойчивое желание поэта в конце жизни познакомиться с библиотекой и архивом Вольтера.

Как отмечалось, в тридцатые годы Пушкин в какой-то степени пересматривает свои взгляды на французское Просвещение. Теперь он с глубоким почтением отзывается о религии как о главном "источнике поэзии", важной части духовной культуры и выражает уважение к поэтам Озерной школы, а также к католическим мыслителям. Однако при определении общей иерархии ценностей важна расстановка акцентов. Несомненно, взгляды Пушкина на историю и культуру меняются, становятся более широкими, но при этом, что принципиально важно, в главном он неизменно верен себе. Воспитанный с юности на идеях Просвещения, он до конца жизни остается рационалистом, недоверчиво относящимся ко всяческой мистике, убежденным противником всех форм идейного обскурантизма.

Итак, учитывая сложность и известную противоречивость пушкинских взглядов, неприятие фанатизма, социального утопизма, всех форм насилия (над судьбой, ходом времени, человеком и природой), можно сделать вывод о его концепции истории и историософской позиции: признавая естественный ход времени, не видя Золотого Века ни позади, ни впереди, отвергая исторический фатализм, расчет на искусственные скачки и повороты, придавая важное значение Случаю в истории, Пушкин, однако, не терял надежды на постепенное улучшение нравов и разумное переустройство общества. Политический фанатизм в этом варианте развития самим ходом истории был бы обречен на медленное, но неуклонное угасание.


    Примечания:

  1. M-me de Staël. De l'influence des passions sur le bonheur des individus et des nations. Lausanne, 1796. T. 1. P. 13. В дальнейшем: Passions. Перевод французских текстов мой. - Л. В.
  2. Passions. P. 7.
  3. Канетти Э. Масса и власть. М., 1997. С. 26. В дальнейшем: Канетти.
  4. Passions. P. 202.
  5. Passions. P. 217.
  6. Буквальный перевод "партийный дух", по-русски возникают ненужные коннотации, лучше, на наш взгляд, - "дух партии".
  7. Passions. P. 201
  8. Канетти. С. 55.
  9. См.: Кибальник С. А. Художественная философия Пушкина. СПб., 1993. С. 62-70.
  10. Passions. P. 214.
  11. Passions. P. 229.
  12. Passions. P. 203.
  13. Passions. P.204.
  14. Passions. P. 214.
  15. Passions. P. 208.
  16. Канетти. С.27.
  17. Канетти. С. 28.
  18. Passions. P. 227.
  19. Канетти. С. 356.
  20. Passions. P. 232.
  21. Passions. P. 233.
  22. Passions. P. 210.
  23. M-me de Staël. Considérations sur les principaux événements de la révolution française. Paris, 1845. P. 275.
  24. Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, 1992. Т. 2. С. 420.
  25. Другие употребления Пушкиным термина фанатизм (и его производных) для нашей темы менее значимы. В одном случае употребление Пушкиным слова фанатик имеет оттенок восхищения стойкостью и принципиальностью бойца за идею. Фанатиком Пушкин называет глубоко почитаемого им Мильтона: "Нет, г. Юго! Не таков Джон Мильтон, друг и сподвижник Кромвеля, суровый фанатик (курсив Пушкина. - Л. В.), строгий творец Иконостаса и книги Defensio populi!" (XII, 140). По отношению к самому себе, как своеобразный минус-прием, слово фанатик поэт употребил в ироническом контексте письма к П. А. Вяземскому от 13.IХ 1825 г.: "Не демонствуй, Асмодей: мысли твои об общем, о суете гонения и страдальчества (положим) справедливы - но, помилуй, это моя религия, я уже не фанатик, но все еще набожен" (ХIII, 225). Три раза Пушкин использовал наречие - фанатически и эпитет фанатический в значении крайний, безоглядный: "Их было четверо. Трое довольно незначащие люди, фанатически преданные Наполеону" (VIII, 150); "Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием" (VIII, 125). Термин фанатизм Пушкин дважды применил, характеризуя религиозное рвение мусульманства и католичества: "Черкесы очень недавно приняли Магометанскую веру. Они были увлечены деятельным фанатизмом апостолов Корана" (VIII, 449); "Православие было гонимо католическим фанатизмом" (XI, 12).
  26. Эткинд Е. Г. Божественный Глагол. Пушкин, прочитанный в России и во Франции. М., 1999. С. 373.
  27. Там же. С. 163.
  28. Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л., 1960. С. 135-138.
  29. Алексеев М. П. Пушкин и проблема "вечного мира" // Алексеев М. П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. Л., 1972. С. 160-207.
  30. Оксман Ю. Г. Пушкин в работе над "Капитанской дочкой" // Литературное наследство. 1952. № 58. С. 138.
  31. Лотман Ю. М. Пушкин. СПб., 1995. С. 219.
  32. Passions. P. 202.
  33. См.: Niqueux M. L'antiutopisme de Pouchkine // L'universalité de Pouchkine. Paris, 2000. P. 100-109.
  34. M-me de Staël. Considérations sur les principaux événements da Révolution française. Paris, 1818. Vol. I. P. I. В дальнейшем: Considérations.
  35. Considérations. T. I. P. 142.
  36. Скотт В. Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 3. С. 396. В дальнейшем: Скотт. В его романах встречаются замечания о Французской революции такого рода: "... политического события, на которое лорд Гленаллен взирал со всем предвзятым ужасом фанатичного католика и закоснелого аристократа. Что же касается Олдбока, то он в своем отвращении к революционным принципам не заходил так далеко" (Т. 3. С. 397.). Олдбок, мировой судья, говорит графу: "Я буду хлопотать о ваших делах так же горячо, как если бы разделял ваши политические убеждения ..." (Т. 3. С. 404); Антиквар: "выходит, что от меня <...>, рекомендовавшего спокойствие и умеренность, отреклись обе стороны как от человека, от которого можно ожидать государственной измены королю или народу?" (Т. 3. С. 409).
  37. Скотт. С. 307. Его герои охотно употребляют слово "фанатик", особенно часто оно встречается в Пуританах: "... мы оба фанатики" (Т. 4. С. 580); "... пламенный фанатизм" (Т. 4. С. 255); "... это наглая ложь бесстыдных фанатиков!" (Т. 4. С. 345); "... его вера <...> была свободна от всякого фанатизма" (Т. 4. С. 350).
  38. Кульминацией такой тенденции стал доклад В. Непомнящего "Пушкин и Франция. Ссора и примирение" на юбилейной пушкинской конференции в Париже (октябрь 1999 г.). Автор пытался доказать, что весь "Евгений Онегин" направлен против Вольтера (мол, герой романа низкой нравственностью обязан влиянию Вольтера, и это, оказывается, и была "ссора с Францией", но, слава богу, рядом выведена Татьяна, а это как раз и есть "примирение с Францией"). Пушкин 240 раз упомянул Вольтера (кстати, в "Евгении Онегине" - ни разу), из упоминаний всего несколько - негативных, но именно эти последние "сублимируются" и делается вывод о том, что в тридцатые годы Пушкин относился к Вольтеру враждебно.
  39. step back back   top Top
University of Toronto University of Toronto