TSQ by FACEBOOK
 
 

TSQ Library TСЯ 34, 2010TSQ 34

Toronto Slavic Annual 2003Toronto Slavic Annual 2003

Steinberg-coverArkadii Shteinvberg. The second way

Anna Akhmatova in 60sRoman Timenchik. Anna Akhmatova in 60s

Le Studio Franco-RusseLe Studio Franco-Russe

 Skorina's emblem

University of Toronto · Academic Electronic Journal in Slavic Studies

Toronto Slavic Quarterly

Paola Cioni

М. Горький в Aмерике


В январе 1906 г. М. Горький, опасаясь нового ареста за свое участие в революции 1905 г., эмигрировал из России. Заполучив Горького в свои ряды, большевики немедленно воспользовались славой и уважением, которыми было окружено его имя за границей. После встречи с В.И. Лениным 23 января 1906 г. на Горького была возложена миссия по революционной пропаганде, сбору средств на партийные нужды за рубежом и, кроме того, агитации против предоставления иностранных займов русскому правительству. Побывав по пути в Германии, Швейцарии и Франции, 23 марта М. Горький отплыл в Нью-Йорк.

В Америке М. Горький столкнулся с реальностью, идущей вразрез с его русским и европейским опытом. Приготовленный ему прием был поистине триумфальным: "Встретили меня очень торжественно и шумно, в течение 48 часов весь Нью Ёрк был наполнен различными статьями обо мне и цели моего приезда"(1). Действительно, А.М. Горького встречала тысячная толпа, в том числе известные писатели и представители творческой интеллигенции. К несчастью, энтузиазм встречи быстро угас из-за скандала, сопровождавшегося кампанией, развернутой в прессе заокеанскими блюстителями нравственности при содействии российского посольства. Возмущение было вызвано тем обстоятельством, что А.М. Горький, будучи женат на Е.П. Пешковой, приехал в Америку с М.Ф. Андреевой. Чувство приличия американского общества было оскорблено, видные американские литераторы избегали встреч с Горьким на публичных мероприятиях. Возможно, это послужило препятствием для сбора средств для партии большевиков и заставило писателя вернуться в Европу.

А.М. Горький, обвиненный в двоеженстве, вынужден был выехать из отеля, в котором поселился. Другие гостиницы в городе также отказались принять его. Тогда он переехал в Елизабеттаун в дом супругов Мартин. Этот инцидент часто упоминается в западной историографии для объяснения причин раздражения, с которым А.М. Горький описывал американскую действительность(2). Впрочем, значение, придаваемое этому факту, кажется нам преувеличенным. Чарлз Рагл замечает: "Американский опыт Горького - это также встреча с городом, с урбанистической цивилизацией как таковой… Провинциальный Горький разделяет недоверие к городскому образу жизни с более урбанистически мыслящими современниками"(3). Вдумаемся в смысл этого утверждения. В период пребывания в Соединенных Штатах, продолжавшийся с 11 апреля по 13 октября 1906 г., Максим Горький написал четыре очерка о Нью-Йорке: "Город Мамоны. Мои впечатления об Америке" (первая версия "Города Желтого дьявола"), "Город Желтого дьявола", "Царство скуки", "Моb", серию сатирических портретных зарисовок под названием "Мои интервью" и короткий рассказ "Чарли Мэн". В это же время был закончен роман "Мать" и написана пьеса "Враги". Остановимся на публицистических произведениях А.М. Горького. В них выражено глубокое удивление, потрясение русского интеллигента, впервые столкнувшегося с далеко продвинувшейся по пути технического прогресса цивилизацией, отличной от европейской и, тем более, российской, какой он ее знал.

В его очерках Америка предстает в образе вызывающего отвращение, однообразного, лишенного смысла города. В Нью-Йорке А.М. Горький оказался перед лицом нового передового индустриального общества и чуждых, вернее, неизвестных ему, Горькому, "ценностей" и образа мысли. Американцы описаны как развращенные алчностью и безрассудным материализмом и лишенные в силу этого каких-либо нравственных качеств: "Но в Америке думают только о том, как делать деньги. Бедная страна, народ которой занят одной мыслью: как разбогатеть"(4). И далее: "Бессмысленная и постыдная погоня за деньгами и за властью, которую дают деньги, - это болезнь, от которой люди страдают везде"(5).

Американская метрополия со своими тридцатиэтажными дворцами, вокруг которых кружатся обезумевшие бесформенные толпы совершенно чужда его опыту, полностью противоречит его видению мира. Атмосфера, в которой он жил, была далека от такой лихорадки - в Москве, Санкт-Петербурге и, тем более, Нижнем Новгороде, в котором он провел большую часть своей жизни: "Непосредственного соприкосновения с американской действительностью, с пресловутым различием истории и темперамента достаточно, чтобы вызвать раздражение высокомерного европейца, присутствующего в темпераменте русского революционера, тем более это касается скромного самоучки Горького",(6) - пишет исследователь.

В первый раз он встретился с современным миром, огромный город с его огнями, шумом не мог не вызвать потрясения. Потерявшийся в толпе человек становится атомом, не сознающим ни себя, ни собственных шагов: "Люди идут, идут один за другим, и непонятно, странно необъяснимо - куда, зачем они идут? Их странно много…"(7). Все теряется в слишком стремительном мире: "Вокруг кипит, как суп на плите, лихорадочная жизнь, бегут, вертятся, исчезают в этом кипении, точно крупинки в бульоне, как щепки в море,маленькие люди."(8). Даже материнство теряет смысл: "Беременные женщины самодовольно несут тяжесть своих животов"(9). Под давлением современности сознание теряет свою цельность, становится разорванным: "И кто находит себя, тот видит, что эти миллионы огней рождают унылый, все раздевающий свет и создавая намёки на возможность красоты, всюду обнажают тупое, скучное безобразие."(10).

Нью-Йорк кажется чудовищем, заглатывающим все, что попадется. Толпа бездушна, бессильна и безыдейна, город превращает людей в животных: "И кажется, что все - железо, камни, вода, дерево - полно протеста против жизни без солнца, без песен и счастья, в плену тяжелого труда. Все стонет, воет, скрежещет, повинуясь воле какой-то тайной силы, враждебной человеку. Повсюду на груди воды, изрытой и разорванной железом, запачканной жирными пятнами нефти, засоренной щепами и стружками, соломой и остатками пищи, работает невидимая глазом холодная и злая сила. Она сурово и однообразно дает толчки всей этой необъятной машине, в ней корабли и доки - только маленькие части, а человек - ничтожный винт, невидимая точка среди уродливых, грязных сплетений железа, дерева, в хаосе судов, лодок и каких-то плоских барок, нагруженных вагонами"(11). Писателю непонятен смысл и роль вывесок, рекламы, искусственной иллюминации. Он не привык к блеску избыточного освещения, символа неприемлемого для него потребительства: "Bce наши "грандиозные иллюминации" - нишество и пустяки в сравнении с Нью-Ёрком каждый вечер. Эти люди любят огонь! Вывески из лампочек, картины из мозаики огнённой - всё это поражает нашего брата"(12). Это эпоха толпы, растерянности, страха. Сознание оглушено, поведение подчинено автоматизму: для обитателей метрополии время всегда бежит одинаково, их движения постоянно повторяются.

Уже первые американские впечатления в письмах А.М. Горького свидетельствуют о том, как он был поражен отсутствием духовной жизни и чрезмерной привязанностью к деньгам американцев. "Они слишком "биснесмэны" - Люди, делающие деньги - у них мало жизни духа, но - это придет! ибо скоро им опротивеет материализм. Работают они как волшебники сказок"(13). Потрясение, вызванное огромной разницей менталитетов, убеждает его в неоспоримом превосходстве русского мира, к которому он принадлежит: "Мы далеко впереди этой свободной Америки, при всех наших несчастьях! Это особенно ясно видно, когда сравниваешь здешнего фермера или рабочего с нашими мужиками и рабочими"(14). И далее: "Но, может быть, американцы думают, что они достаточно культурны? Если так, то они просто ошибаются. В России такая позиция свойственна гимназистам пятого класса, которые, научившись курить и прочтя две или три хорошие книги, воображают себя Спинозами"(15). Невежество американцев становится одной из излюбленных тем писателя во время его пребывания в Нью-Йорке, она навязчиво повторяется во всех, без преувеличения, статьях, написанных в это время. Горький, как многие путешественники до и после него, вплоть до наших дней, глубоко раздосадован и оскорблен поверхностностью и полным равнодушием к наследию прошлого, свойственным американцам.

Советские исследователи, в первую очередь А. Овчаренко, в интерпретации этих страниц часто недооценивают литературные влияния эпохи и некоторые особенности горьковского видения мира, не связанного напрямую с политикой(16). В суждениях такого рода, характерных для советской идеологии, А.М. Горький совершенно оторван от своей эпохи и прочитан как интеллектуал sui generis, не имеющий ничего общего с направлением европейской мысли. В этом случае интерес к работам Ф. Ницше, оказавшего влияние на ранние произведения писателя, рассматривается как временное увлечение. Жаль, что это увлечение, хотя и с некоторыми колебаниями, разделяли большинство мыслящих европейцев того времени. Такая позиция приводила к тому, что исследователи рассматривали А.М. Горького как одиночку в этой части его творчества, хотя именно она могла бы послужить для прояснения его роли в создании концепции социалистического реализма, и пренебрегали культурными влияниями эпохи, в гуще которых он жил. В силу этого возникла необходимость вписать А.М.Горького в более широкий культурный контекст, вырвав его из изоляции, но и не упуская из виду его русские корни.

В те годы А.М. Горький, хотя и вступил в партию большевиков, был далек от сознательного принятия ортодоксального марксизма. "Марксизм Горького в этот период был не теоретическим и научным, но скорее эмоциональным и мифопоэтическим, что заставило его поддерживать революционное социал-демократическое движение и, в частности, большевизм, свободным, но убежденным поборником которого он стал"(17).

В действительности, хотя формально А.М. Горький вступил в партию в ноябре 1905 г., его защита дела революции, всегда искренняя и страстная, никогда не становилась подлинным и сознательным примыканием к марксизму-ленинизму. Он защищал дело революции без критического видения и его взгляд на революцию и социализм всегда был глубоко отличен от ортодоксальных воззрений Ленина. Годы с 1900 по 1905 стали временем дальнейшего вовлечения Горького в революцию, временем поисков смысла своей жизни и своих действий. Именно в этот период сложилась и обрела окончательную форму вся его концепция мира и социализма. Этот поиск составляет содержание его произведений тех лет, отразив переход от босяка-ницшеанца первых рассказов с воспеванием культа индивидуального бунтарства и силы, с бурлением жизненной энергии, доходящей до отрицания всех норм и всякого конформизма, к фазе, когда творческая сила признается не за личностью, а за коллективом. На основании переписки А.М.Горького тех лет можно судить о медленном переходе от индивидуального бунта к интеллектуальному усилию по приданию смысла жизни и повседневности путем примирения Бога с "землей". Так Горький создал прототип героя-коммуниста в романе "Мать", написанной во время путешествия в Америку, сложив его светскую агиографию, очень далекую от биографии босяка первых рассказов. На теоретическом уровне этот переход окончательно совершился в период каприйской школы, когда Горький сделал выбор в пользу марксизма А. Богданова, то есть в пользу социализма как религии коллектива, но уже в 1906 г., независимо от последующих контактов с А. Богдановым и А. Луначарским, в Нью-Йорке он задался вопросом о подлинной сущности революции: "Само понятие революции должно быть углублено. Это возможно!"(18). Это стремление заставило его искать в революции, помимо чисто политического значения, этико-религиозный смысл, нравственную альтернативу, которая, по мнению Горького, должна привести каждого к борьбе за новую жизнь, к строительству обновленного человечества(19).

Переход от одной фазы к другой получил свое полное оформление в период от 1902 до 1909 гг. В 1902 г. А.М.Горький присутствовал на демонстрации в Сормове, которая стала впоследствии одним из центральных эпизодов романа "Мать", и начал проявлять интерес к автору "Капитала". Его понимание марксизма происходило через восприятие философии Ницше, следовательно, он исходил из романтического и ницшеанского видения жизни. Романтизм, по его мнению, это "ожидание чего-то нового"(20), и в этом смысле, как отмечает Е.Н. Никитин (21), он не мог не избрать толкование марксизма, данное А. Богдановым, а также его проект построения "нового человека". Парадоксально, но для него это был единственный способ соединить Ницше и Маркса. Новая эпоха станет господством анонимных масс, не властных над своей жизнью, а не исключительной личности, самостоятельно выбирающей собственную судьбу.

Именно во время своего путешествия в Соединенные Штаты А.М. Горький впервые определил социализм как будущую религию Человечества: "Социализм - это стадия в развитии культуры, движение цивилизованное.

Это религия будущего, которая освободит весь мир от нищеты и грубой власти богатства. Чтобы меня правильно поняли, скажу, что социализм требует усиленной работы ума и общего гармонического развития всех духовных сил человека"(22). Действительно, кажется неправдоподобным, как мы увидим, что в его нью-йоркских впечатлениях советские исследователи находят элементы сознательной марксистской критики социализма. Такое прочтение его публицистики советской официальной наукой выглядит особенно странно после уничтожающей критики взглядов А.М.Горького за их теоретическую несостоятельность одного из отцов-основателей русской социал-демократии Г.В. Плеханова. В статье, опубликованной в 1909 г. после выхода повести "Исповедь", политик оценивает американские произведения как худшее из всего написанного А.М.Горьким и дипломатично советует ему отказаться от поползновений быть публицистом. Г.В.Плеханов предлагает А.М.Горькому заниматься исключительно писательской деятельностью: "Неудачны те его произведения, в которых силен публицистический элемент, например, очерки американской жизни и роман "Мать". Очень плохую услугу оказывают ему люди, побуждающие его выступать в ролях мыслителя и проповедника; он не создан для таких ролей"(23). Это суждение, как правило, не принимается в расчет. В начале холодной войны рассказы и впечатления писателя об Америке в публицистических целях широко использовались в антиамериканском ключе. Действительно, очерки об Америке проникнуты глубоким отвращением к безликому лихорадочному обществу, которое стремится лишь к наживе и потреблению, в котором искусственные огни заменяют солнце и немолчный шум трамваев сопровождает бессмысленное движение толпы. Однако эти описания в большей степени выражают потрясение русского интеллигента перед лицом мира, ценности которого ему чужды и в котором он не узнает себя, чем являются последовательной и идеологически обоснованной критикой капитализма.

В Америке А.М.Горький был вынужден столкнуться с миром, в котором все является товаром. Коммерциализация общества, искусства, чувств, так подробно описанная в произведениях многих великих писателей ХIХ века, вызывает у Горького такое же отвращение, как и у других европейских авторов. Но в то время как Золя, Флобер, Верга, сознавая законы буржуазного общества, пытаются к ним приспособиться, страдая и испытывая чувство вины, Горький отрекается от принадлежности к этому миру и его законам: " Произведения искусства покупаются за деньги, точно так же, как и хлеб, но ведь их стоимость всегда больше того, что платят за них звонкой монетой. Я встретил здесь очень немного людей, имеющих ясное представление о подлинной ценности искусства, духовном его значении, силе его влияния на жизнь и его необходимости для человечества…Превращение искусства в средство наживы - серьезный проступок при всех обстоятельствах, но в данной случае это положительно преступление, поскольку оно насилует личность автора и фальсифицирует искусство, И если закон предусматривает наказание за подделку пищевых продуктов, он должен безжалостно поступать с теми, кто фальсифицирует духовную пищу народа"(24).

Несмотря на международную славу, сделавшую его одним из самых любимых и печатаемых авторов эпохи, он проповедует иные ценности и считает погоню за золотом безумием, а деньги - не имеющими ничего общего с искусством. Его неприятие потребительской цивилизации носит тотальный характер: "Все больше и больше вспыхивает желтых огней - целые стены сверкают пламенными словами о пиве, о виски, о мыле, новой бритве, шляпах, сигарах, о театрах"(25). Для него неприемлема беспардонность этих вывесок, как неприемлемы выставки произведений искусства в ресторанах, комнатах отелей: "Я был в Отеле "Астор" - Комнаты украшены бронзами таких мастеров, как Роден - не дурно?"(26).

Богатство и золотая лихорадка лишают человечности, отменяют чувства, все иные ценности. Произведения писателя проникнуты глубоким отвращением к городу масс, к лихорадочному потреблению. Вид Нью-Йорка, кишащего существами, не знающими мира и цели, для которых единственной ценностью является труд и капитал, вряд ли мог представлять для него приятное зрелище.

В "Обращении к молодежи" Эмиль Золя провозгласил: "У меня было единственная вера, единственная сила: труд… труд! Имейте в виду, господа, что труд - это единственный закон, правящий миром. У жизни нет другой цели, у существования нет другого смысла, и все мы появляемся на свет лишь для того, чтобы поучаствовать в общей работе и затем исчезнуть"(27).

Карл Левит заметил, что "только таким редким умам, как Ницше и Толстому, было дано осознать фальшивый пафос и скрытый нигилизм, заключенные в прославлении труда"(28). Среди этих "редких умов" есть место и для Горького с его книгой "В Америке". В призванном вызвать ужас описании своего знакомства с Нью-Йорком, городом "желтого дьявола", Горький в первый и последний раз говорит о проблеме денег, золота, которое из средства становится целью, о труде, который из библейского проклятия превращается в единственную моральную ценность и во всеобщий серый жизненный удел. Нет сомнений в том, что, как справедливо заметил Левит, только "редкие умы" способны осознать этическую скудость этого нового постулата, которым руководствуются все современные индустриальные общества, вне зависимости от различий в идеологии и общественном устройстве. Будь то демократическая республика или Советский Союз, так называемое "этическое государство" или современная Япония, везде труд стал моральным принципом и верховной целью как в жизни отдельного человека, так и государств.

Возникает впечатление, что на немногих страницах, посвященных Америке, Горький хотел передать - конечно, не с бесстрастием социолога, а с экспрессионистическим пафосом - чувство растерянности, испытываемое интеллигентом старой формации перед лицом слепого безумия, во власти которого находится Нью-Йорк - Нью-Йорк не всемирный центр капиталистической эксплуатации, но жуткое пророчество всечеловеческой судьбы. В силу этого мы не можем согласиться с точкой зрения советского литературоведения, которое приписывает горьковским статьям об Америке политическую критику капитализма. Речь идет об экономике как общей судьбе, и сквозь политический памфлет прорывается антропологическое изумление. Допустимо утверждать, что "редкие умы", на которые не способна воздействовать религия труда и золотая лихорадка, рождаются на свет вне зависимости от географического ареала и местных культурных традиций. Необходимо также отметить удивительное сходство в описании города и труда с другими итальянскими и европейскими писателями той эпохи. Темы города-чудовища, спрута, машинной цивилизации, воспринимаемой как хаос, чувство тоски, выражаемое "криком", типичны для писателей-экспрессионистов тех лет. Для посвященных Америке страниц А.М.Горького характерны мотивы, свойственные этому литературному направлению, а также общие всем эпохам, эти мотивы в начале 900-х гг. определялись скорее как авангардистская тенденция, чем принадлежность к организованному авангарду. На этих страницах романтический реализм А.М.Горького приближается по тону к экспрессионистическому надрыву и в форме сюрреалистического бреда сквозь увеличительное стекло показывает чудовищность нашего образа жизни.

Ч. Рагл в своей монографии "Трое русских наблюдают Америку" подчеркивает сходство описаний города в "Городе Желтого дьявола", "Царстве скуки", "Моb" с изображением города-спрута в стихах Э.Верхарна и В.Брюсова, несомненно, знакомых А.М.Горькому, особенно с точки зрения их антиурбанизма, города, превращающегося в чудовище, пожирающее человека. Подобные описания, впрочем, уже присутствовали в произведениях авторов предшествующих эпох, например, О. де Бальзака. Ч. Рагл приводит десятки таких примеров(29), но для нас интереснее проследить аналогии между описанием большого города, отчуждения, характерного для современной жизни, и труда у А.М.Горького и у некоторых итальянских писателей, группирующихся вокруг журнала "Ла Воче", такими как Сшипио Слапатер, Энрико Бойне, Карл Микельстэдлер. Обратимся, например, к двум отрывкам: первый взят из произведения Сшипио Слапатера "Мой Карс", второй принадлежит Карлу Микельстэдлеру из "Диалога о спасении".

1. "Слышишь голос общества? Это беспрерывное гудение голосов, но если ты попробуешь различить отдельные звуки, ты услышишь голоса нетерпеливые, раздраженные, наслаждающиеся без радости, властные, но бессильные, бесцельно сквернословящие. А если ты посмотришь в глаза людей, то увидишь в них, у веселых и грустных, у богатых и бедных, ужас и страх преследуемого животного. Посмотри, как они спешат, толкаются, натыкаются друг на друга, торгуются. Кажется, каждый к чему-то идет. Но где те, кто любит, и почему они защищаются друг от друга и борются друг с другом?"(30)

2. "Как кто-то двигает рычагом или нажимает на кнопку механизма, чтобы получить ожидаемый результат, который неизбежно повлекут его действия, хотя он и не знает, почему и как он получает этот результат: он только воспроизводит привычные действия. Так поступает и человек в обществе: есть условные движения, и он воспроизводит их, как находит ноты на клавиатуре фортепиано. Его условные действиясоединяются условным образом в сложные события: на фортепиано он играет не свою мелодию, а фразы, продиктованные другими"(31).

Можно также упомянуть произведение Э. Бойне "Город", где он пишет о "разложении", присутствующем "в этом подобии вещей, учреждений, людей, которые не имеют реального существования, а являются лишь видимостями"(32) Теперь сравним эти три отрывка с тем, что пишет А.М. Горький в "Городе Мамоны" про жителей Нью-Йорка: "Лица людей неподвижно спокойны - должно быть, никто из них не чувствует несчастья быть рабом жизни, пищей города-чудовища. В печальном самомнении они считают себя хозяевами своей судьбы - в глазах у них, порою, светится сознание своей независимости, но, видимо, им непонятно, что это только независимость топора в руке плотника, молотка в руке кузнеца, кирпича в руках невидимого каменщика, который, хитро усмехаясь, строит для всех одну огромную, но тесную тюрьму. Есть много энергичных лиц, но на каждом лице прежде всего видишь зубы. Свободы внутренней, свободы духа - не светится в глазах людей"(33). Все четыре писателя определяют и описывают сходным образом отчуждение, господствующее в индустриальном обществе, фетишизацию денег и товаров, демонстрируют ясное осознание механизмов, перемалывающих человека в мире, где максимальная зависимость признается апогеем свободы. Читая эти строки, нельзя не вспомнить о философах Франкфуртской школы и, в частности, об "одномерном человеке" Г.Маркузе. Легко увидеть связь между тем, что пишут писатели, принадлежащие двум европейским странам со слабой демократической структурой. Сходным образом они ощущают разрыв сознания, кризис ценностей, обессмысливание современной жизни, выражая существенные черты европейского интеллектуального кризиса. Следовательно, сходные ощущения перед лицом одного и того же явления характерны для писателей, принадлежащих к более отсталым странам Европы. Горький видел единственный путь выхода из кризиса и возвращения человеку его приоритета в мире ценностей в теориях Богданова. В письме А.Богданову в 1906 г. он пишет: "Вам суждено историей положить первые камни фундамента <...> философии будущего, той философии, коя не только миропонимание, но именно ощущение связи с миром, той философии, которая должна возвратить человека на его место - в центр процесса жизни, должна гармонировать его - изменить физически" (34).

Другой аспект, свидетельствующий об отдаленности Горького от марксизма, состоит в неточном употреблении терминологии, показывающем его полную нежелание рассуждать, используя понятия классовой борьбы. "Возможно, в американских очерках проявилось яснее, чем где-либо, что Горький на этом этапе был в целом по природе гуманистом, а не марксистом, так как его скорее занимало "духовное" наполнение понятий "филистинизм", "культура", "народ" и т.д., чем более точные исторически и экономически категории "пролетариат", "буржуазия" и др." (35).

Действительно, жители Нью-Йорка предстают как аморфная масса, безымянная и безликая, и здесь уместно напомнить о критическом замечании Д.Философова, сделанном еще в 1907 г.: "....он бессознательно гораздо больше верит в человека, чем в класс" (36). Горький оказывается далек от ясного классового сознания и изображает он не фабричный пролетариат, а бесформенную амальгаму мещан, ремесленников и городских люмпенов. Отношение Горького к городу значительно изменится в последующие годы, особенно в связи с тем, что город является колыбелью промышленного пролетариата, город победит деревню, к которой Горький будет испытывать постоянный страх и глубокое недоверие. Однако в целом горьковские очерки об Америке следует считать не проявлением еще одного горьковского противоречия, а закономерным этапом развития мысли европейского интеллигента, который живет и отражает в своем творчестве эпоху глубокого кризиса ценностей.


    Примечания:

  1. Горький М., Письма. Т.5. М., 1999. С.179.
  2. См. об этом: Holtzman F. A mission that failed: Gor'kij in America.//Slavic and East European Journal. N.3, 1962. C.227-235; а также Jay Oliva L. Maksim Gor 'kij discovers America.// The New York. Historical Society Quarterly. N.51, 1967. P.57.
  3. Rougle C. Tree Russian consider America: America in the works оf Maksim Gor'kij, Aleksandr Blok, and Vladimir Majakovskij. Stockholm.,C.143.
  4. Горький М., Город Мамоны.// Полное собрание произведений в 25 томах.M.1970,Т.6 , C.437
  5. Там же C.432
  6. Weil I., Maksim Gor'kij. His Literary Development and Influence on Soviet Intellectual Life. New York, 1966. P.16.
  7. Горький М. Полное собрание сочинений в 30-ти тт. M.1940,Т.7. С.37
  8. Горький М. там же. С.10.
  9. Горький М. там же C.21
  10. Там же
  11. Горький М. там же С.8
  12. Горький М. Письма. М., 1999. Т.5. С.173.
  13. Tam же
  14. Горький М. там же.,С. 202.
  15. Горький М. Полное собрание произведений в 25 томах.Т.6,C.436
  16. cм. Rougle C. Three russians consider America: America in the works оf Maksim Gor'kij, Aleksandr Blok, and Vladimir Majakovskij, указ. соч.,C. 18
  17. Strada V., Maksim Gor'kij costruttore di Dio a Capri.// L'altra rivoluzione. Gor'kij, Lunacarskij, Bogdanov. La scuola di Capri e la costruzione di Dio. Capri, 1994. C.21.
  18. Горький М. Письма. М., 1999. Т.5.,C.210
  19. Спиридонова Л.А. Максим Горький: Новый взгляд.M.2004, С.65.
  20. Горький М. История русской литературы. М., 1939. С.42.
  21. Никитин Е. Исповедь. Новое прочтение. М., 2000 .
  22. Горький М. Полное собрание произведений в 25 томах. указ. соч Т.6, C441
  23. Плеханов Г.В. От так называемых религиозных исканиях в России. Собр. соч. Т. XXII. М., 1925. С. 252
  24. Горький М. Полное собрание произведений в 25 томах.Т.6, указ. Соч.,C.433-434
  25. Горький М. Полное собр. соч. Т.7. С.16.
  26. Горький М. Письма. Т.5. С. 173.
  27. Zola E. , J'Accuse...! La Verite en marche, a cura di H. Guillemin, Bruxelles 1988,pg 67.
  28. Loewitt K. Da Hegel a Nietzsche. Torino, 1954. P.430.
  29. Rougle C. Three russians consider America: America in the works оf Maksim Gor'kij, Aleksandr Blok, and Vladimir Majakovskij. Stockholm, 1976.
  30. Slapater S. II mio Carso, Milano 1958,C.356.
  31. Michelstaedter С., Dialogo sulla salute // Opere, Firenze, 1958. P. 118-119.
  32. Boine G., Il peccato e le altre opere, Parma,1971, pg 80
  33. Горький М. Полное собрание произведений в 25 томах.Т.6 c.25
  34. Шеррeр Ю. М. Горький и А. Богданов (История отношений по материалам переписки 1908 -1910 гг.). (Неизвестный Горький / М. Горький. Материалы и исследования. М., 1995. Вып. 4. С. 54-61).
  35. C.Rougle. Оp. сit. Р.144.
  36. Философов Д. Конец Горького. // Русская Мысль, 4(1907), с.138.
  37. step back back   top Top
University of Toronto University of Toronto