TSQ by FACEBOOK
 
 

TSQ Library TСЯ 34, 2010TSQ 34

Toronto Slavic Annual 2003Toronto Slavic Annual 2003

Steinberg-coverArkadii Shteinvberg. The second way

Anna Akhmatova in 60sRoman Timenchik. Anna Akhmatova in 60s

Le Studio Franco-RusseLe Studio Franco-Russe

 Skorina's emblem

University of Toronto · Academic Electronic Journal in Slavic Studies

Toronto Slavic Quarterly

Иоанна Делекторская

"Причина неизвест …", или После символизма


Обрывок фразы, составляющий первую часть заглавия этой статьи, взят из повести Сигизмунда Кржижановского "Собиратель щелей" (1922). Ее герой - ученый, открывший дискретность бытия, существование в нем то смыкающихся, то размыкающихся провалов, опытное подтверждение своему открытию находит случайно, спеша, "насквозь и сплошь - любовь", на свидание. Он воочию созерцает один из тех самых провалов ("щелей"), о которых лишь догадывался прежде. И в его собственной душе после этого происходит некая метаморфоза: "Я ясно ощутил: что-то осталось там: в ничто. Механически я сделал шаг вперед. Сделав шаг, подумал: куда? Вспомнил: не сразу и с усилием. И вдруг стало ясно, чего нет. В сердце было до странности пусто и легко. Я вспомнил "ее" всю, от вибрации голоса до дрожи ресниц, мысленно увидел ее, ждущую там, за поворотом аллеи, и не мог понять, зачем мне она: чужая; ненужная, как все. Да, черная щель, сомкнувшись, возвратила все; кроме одного: оторванное от сердца, брошенное в ночь <…>, оно не нашло пути назад; солнце в лазури, как и до мига, земля на орбите, как и до мига, а этого - нет: щелью втянуло (Курсив мой - И. Д.)" (1).

Девушка, к которой спешил ученый, не дождавшись поклонника в назначенном месте, засыпает его письмами, на которые не получает ответа. И вскоре "как-то случайно в газете попалось в глаза - ее имя (ее звали София, да, София): "…выбросилась в окно. Причина неизвест…"" (2).

Имя покинутой возлюбленной героя Кржижановский намеренно называет дважды (причем во второй раз пишет слово "София" с разрядкой), акцентируя на нем внимание читателя. Незадолго до описания ее трагической судьбы, ученый рассказывает о том, как возникла у него сама идея, ставшая причиной самоубийства его дамы, а позднее, в финале повести, и его собственной смерти: "я усомнился - понимаете ли, усомнился, в этом желтом диске, врезанном в лазурь (Курсив мой - И. Д.)" (3). Вспомним словосочетание "солнце в лазури" из цитированного выше отрывка, и в контексте, явно отсылающем нас к знаменитом сборнику стихов Андрея Белого "Золото в лазури" (1904), становится понятным, что способ ухода из жизни, выбранный Кржижановским для его персонажа - Софии, был единственно возможным. Она не могла ни застрелиться или отравиться, ни броситься под поезд или повеситься, ни, в конце концов, утопиться, - только выйти в окно, соединившись с той самой "лазурью", в бесконечности которой разуверился ее любимый.

Очевидно, что за этой печальной историей, помимо Андрея Белого, бывшего, к слову, одним из постоянных "собеседников" Кржижановского на всем его творческом пути (4), встает еще одна крайне значимая и для Кржижановского, и для Белого, и для русского символизма в целом фигура - Владимира Соловьева - с его знаменитыми видениями "Софии-Премудрости" и концепцией всеединства.

За десяток лет до "Собирателя щелей", задолго до начала "осознанного писательства", которое сам Кржижановский, как известно, связывал с новеллой "Якоби и "Якобы"" (1918), им была написана статья, имеющая непосредственное отношение к нашей теме. Она называлась "Любовь как метод познания" и была опубликована в журнале "Вестник теософии" (1912, № 10).

Исследовательница Евгения Воробьева в работе "Неизвестный Кржижановский (заметки о киевском периоде творчества писателя)" (5) справедливо отмечает, что этот опус прямо соотносится с классическим и в свое время скандально известным сочинением Соловьева "Смысл любви" (впервые опубликовано в журнале "Вопросы философии и психологии" в 1892-1894 гг.). Проводя подробный глубокий анализ двух текстов, Е. Воробьева по непонятым причинам не обращает никакого внимания на их заглавия. Хотя, как представляется, именно с названий "Смысл любви" и "Любовь как метод познания" следовало бы начать работу по сопоставлению статей Соловьева и Кржижановского - будущего автора классической книги о поэтике заглавий.

Не вызывает сомнений, что лишь познав смысл явления или предмета, возможно использовать этот предмет/явление в качестве инструмента для дальнейшего познания. А, стало быть, работу молодого Кржижановского нужно рассматривать не в параллель к работе "маститого" Соловьева, а как следующий шаг на обозначенном им (Соловьевым) пути. При таком подходе оказывается, к примеру, вполне логичным то, что "Кржижановский, переводя вопрос о любви в плоскость гносеологии и отождествляя любовь и мистическое познание, тут же устраняет из рассмотрения <…> пласт проблем, который связан с личностью и родом, как и вопросы плоти и пола" (6), - ведь указанный "пласт проблем" уже достаточно глубоко исследован его предшественником.

В рамках нашей темы чрезвычайно важен один из аспектов "Любви как метода познания", отмеченный Е. Воробьевой: "Кржижановский говорит не о двух "я", а о "я" и "объективной сущности" <…>. Вопрос о "другом", "ином", то есть вопрос об индивидуальности у Кржижановского снят: любовь представляет собой полное тождество "я" и "не-я", а не слияние двух "я", и, таким образом, ведет к обретению бытия как единства, то есть к познанию Единого: "Любовь разрушает деление на "я" и "не-я", - опрокидывает искусственные стенки логических определений, стремящихся раздробить и распылить бытие … любовь интегрирует раздробленную рассудком жизнь и дает мистическое ощущение единства, слиянности отдельных проявлений бытия" (курсив мой - И. Д.)" (7). То есть взамен всеединства условно "бытового", "вульгарного" Кржижановский занят поисками единения с неким высшим началом. Каким именно и куда эти поиски привели, мы увидим чуть позже.

Пока же отметим еще раз, что в начале творческого пути, являясь, как и многие современники, сторонником идей Владимира Соловьева, будущий автор "Собирателя щелей" пробовал свои силы, пытаясь выстроить некое продолжение его концепции всеединства.

В дальнейшем, судя по всему, в мировоззрении Кржижановского произошла кардинальная перемена, что и стало причиной появления на свет "Собирателя щелей".

Описанной выше истории самоубийства Софии предшествует в тексте повести одноименная ее заглавию вставная новелла ("сказка"). Ее герой - "Отшельник", несущий в себе одновременно черты В. Соловьева и Франциска Ассизского (об отражении в творчестве Кржижановского образа Святого из Ассизи в контексте культурологических, философских и мистических исканий начала 20 века мне уже приходилось писать (8)). Персонаж этот отличается такой святостью, что однажды сам Господь, "покинув небо, пришел к Старцу под низкий навес шалаша:

- Проси: жизни ли райской, богатства ли и царств земных - все дастся тебе.

И ответил Старец:

- Просить ли мне о рае, Господи: не по милости, но по правому Суду Твоему отверзаются врата Раевы. Просить ли богатств и царств мира: разве не ношу в глазах моих весь мир Твой, от солнц до солнц. И пристало ли мне искать сует людских: разве не ушел я от путей и троп. Но об одном молю, Господи: даруй мне власть над всеми, большими и малыми щелями, вщеленными в вещи. Да научу их правде.

Улыбнулся Господь: будь по-твоему" (9).

Получив искомый Дар, Отшельник проповедует "щелям" о том, что "худо быть Божьему миру не целу", и час его проповеди становится прекрасным временем цельности, "бесщельности" мира, часом "тишины и покоя великих: даже черепные швы, запрятанные под кожу голов, и те - выщелившись из кости, уползали к Старцу: головы переставали расти, и люди хоть час-другой могли отдохнуть от ростов мысли" (10). Но однажды, увлекшись проповедью, Отшельник не уследил за временем. Занялась заря. Щели стали в великой спешке расползаться по своим местам. Начавшиеся путаница и давка едва не привели к катастрофе. Некоторые из щелей, "не доползши до своих пределов, стали вщеляться кто куда и как попало: горная расщелина лезла в скрипичную деку, дековая щелина пряталась в черепную кость прохожему. Дальше всех было лунным зигзагам: поняв, что не доползти, толкались туда-сюда, зарождая панику. Иные же щели, окруженные колесным гулом и топотом шагов, сбивались в большие щелинные рои и тут же, на дорогах, вонзались в землю: внезапно разверзались провалы; люди, кони, телеги с разбегу и расскоку срывались в ямы. Щелинные рои, испуганные грохотом и толчками сверху, вползали глубже и глубже, и земля смыкалась над людьми и их скарбом. Людская паника множила щелинные страхи; щелинный ужас множил беды людям. И был тот день ущербен и горестен для земли" (11).

Что касается Старца-проповедника, ставшего причиной всего этого кошмара, то земля опостылела ему после описного инцидента. Старец запросился в рай, к Богу, но не был услышан. Бог отвернулся от него. "И великий святой стал великим грешником, богохульцем и блудодеем" (12).

Мы не можем с уверенностью сказать, что именно подтолкнуло Кржижановского к расставанию с просоловьевскими иллюзиями его юности. Скорее всего, сыграли свою роль как некие личные, внутренние обстоятельства, так и обстоятельства внешние - Мировая война и революция. Немаловажным представляется и тот факт, что "Собиратель щелей" был написан через год после смерти А.А. Блока (13), ставшей, как известно, не только частным явлением (окончание физической жизни человека), но и событием глобального культурно-исторического масштаба (14).

В том же 1922 году Кржижановский пишет новеллу "Поэтому", в которой дает противоположный по отношению к представленному в "Собирателе…", оптимистический вариант развития судьбы символизма.

Ее герой, поэт, переживший по ходу сюжета момент отречения от поэзии ради житейского счастья с возлюбленной (не с "небесной" Софией, а подчеркнуто "земной" Митти), возвращается затем в покинутый было поэтический, нарочито природный, при условии, что природа равна духовности, мир, где и сочетается браком с Весной.

Параллель этому нехитрому, в общем-то, сюжету (к слову сказать, история со счастливым концом звучит в исполнении Кржижановского не слишком убедительно; новеллу "Поэтому" никак нельзя причислить к лучшим его произведениям) находим у Владимира Соловьева.

"Природа до сих пор была, - пишет он, - или всевластною, деспотическою матерью младенчествующего человечества, или чужою ему рабою, вещью. В эту вторую эпоху одни только поэты сохранили еще и поддерживали хотя безотчетное и робкое чувство любви к природе как равноправному существу, имеющему или могущему иметь жизнь в себе" (15).

Помимо явно присутствующих в новелле соловьевского и блоковского (см. стихотворение "О, весна без конца и без краю…", 1907) контекстов, мы находим в ней скрытую ссылку на книгу стихов еще одного поэта-символиста - Вячеслава Иванова.

Встреченный бывшим поэтом, переметнувшимся в критики, загадочный старик-целитель ставит ему диагноз: "anaestheasia poetica" ["поэтическое бесчувствие"], "cor vacuum" ["пустое сердце"]. Последняя формулировка неминуемо вызывает в памяти заглавие поэтического сборника Вяч. Иванова "Cor Ardens" ["Пламенеющее Сердце"] (1911, 1912), являясь его очевидной смысловой противоположностью.

Как известно, "Cor Ardens" был посвящен памяти Л.Д. Зиновьевой-Аннибал. В "вакхической" картине мира Иванова она играла роль жрицы Диотимы, "Мэнады" (см. посвящение к "Cor Ardens"), по сути аналогичную той роли ("Софии", "Прекрасной Дамы"), которая предназначалась в "аполлониической" картине мира Блока/Белого и Владимира Соловьева соответственно Любови Дмитриевне Менделеевой-Блок и двум Софьям - Софье Петровне Хитрово и Софье Михайловне Мартыновой. Но на "бытовом", "житейском", "повседневном" уровне роль удавалась ей значительно лучше, нежели перечисленным дамам. В этом контексте наименование, избранное Кржижановским для его "Прекрасной Дамы" - Анны Гавриловны Бовшек - "Нета" (одновременно производная от имени Анна и слова "нет"), приобретает особое звучание. Нета - не воплощение высшего начала на земле, не жрица какого-либо культа в мире, который есть, - но жительница мира, которого нет, "Страны нетов", страны мыслителей и сочинителей, мира вымыслов и фантазмов, противопоставляемого реально существующему, осязаемому миру. Именно так - "Страна нетов" - называлась написанная Кржижановским опять-таки в 1922 г. новелла. А три года спустя писатель еще раз вернулся к этой теме в повести "Штемпель: Москва" ("Письмо восьмое"), где Страна нетов была прямо отождествлена с литературой (16).

Все в том же году Кржижановских "хоронит" помимо Софии, еще и Бога (новелла "Бог умер"), реализуя в своем тексте ницшеанскую философско-поэтическую метафору (17). Таким образом, в утопию превращается не только возможность существования недискретного земного бытия, но и возможность слияния человека с высшим началом - за отсутствием последнего.

Если Бог - умер, если бытие изрезано провалами - "щелями", если достижение соловьевского идеала всеединства не осуществимо в принципе, то и в человеческих отношениях порядок вещей обречен оставаться таким, какой существовал "до Соловьева"; таким, который философ всячески порицал, рассуждая о смысле любви. Не случайно у Кржижановского в "Собирателе щелей" ученый в самом начале беседы с "автором"-повествователем говорит о "неистребимой щели, что всегда меж "я" и "я"" (18).

"Мы знаем, - постулирует Соловьев, - что человек кроме своей животной, материальной природы имеет еще идеальную, связывающую его с абсолютной истиной или Богом. <…> Этот образ Божий теоретически и отвлеченно познается нами в разуме и через разум, а в любви он познается конкретно и жизненно. И если это откровение идеального существа, обыкновенно закрытого материальным явлением, не ограничивается в любви одним внутренним чувством, но становится иногда ощутительным в сфере внешних чувств, то тем большее значение должны мы признать за любовью как за началом видимого восстановления образа Божия в материальном мире, началом воплощения истинной идеальной человечности" (19). Но при условии констатированной гибели Бога и любовь автоматически утрачивает свое сакральное значение.

"Любовная идеализация, переставши быть источником подвигов безумных, не вдохновляет ни к каким. Она оказывается только приманкой, заставляющей нас желать физического и житейского обладания, и исчезает, как только эта совсем не идеальная цель достигнута. Свет любви ни для кого не служит путеводным лучом к потерянному раю; на него смотрят как на фантастическое освещение краткого любовного "пролога на небе", которое затем природа весьма своевременно гасит как совершенно ненужное для последующего земного представления" (20). В итоге "вместо поэзии вечного и центрального соединения происходит лишь более или менее продолжительное, но все-таки внешнее, поверхностное сближение двух ограниченных существ в узких рамках житейской прозы" (21). Именно это "поверхностное сближение" случается в новеллах Кржижановского "Квадрат Пегаса" (1921), "В зрачке" (1927) - и только чудом, в порядке исключения, не происходит в новелле "Поэтому". В целом же практически любой роман в текстах нашего автора заранее обречен на неудачу.

По Соловьеву, "смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности через жертву эгоизма" (22).

Соловьев пишет: "То другое, которое должно освободить из оков эгоизма нашу индивидуальность, должно иметь соотношение со всею этою индивидуальностью, должно быть таким же реальным и конкретным, вполне объективным субъектом, как и мы сами, и вместе с тем должно во всем отличаться от нас, чтобы быть действительно другим <…>. Тогда только эгоизм будет подорван и упразднен не в принципе только, а во всей своей конкретной действительности. Только при этом, так сказать химическом, соединении двух существ, однородных и равнозначных, но всесторонне различных по форме, возможно (как в порядке природном, так и в порядке духовном) создание нового человека, действительное осуществление человеческой индивидуальности" (23).

Основные же "ложь и зло" эгоизма, по утверждению Соловьева, состоят в том, что "приписывая себе по справедливости безусловное значение, он несправедливо отказывает другим в этом значении; признавая себя центром жизни, каков он и есть в самом деле, он других относит к окружности своего бытия, оставляет за ними только внешнюю и относительную ценность" (24).

В повести Кржижановского "Странствующее "Странно"" (1924) дана откровенная пародия на приведенные выше суждения Соловьева. Ее герой, отвергнутый возлюбленной и движимый чувством мести к счастливому сопернику, будучи волей фантазии автора уменьшен до размера пылинки, проникает… в организм своего врага, в его кровь, - то есть буквально на некоторый срок химически соединяется с ним. Здесь он разворачивает агитационную деятельность среди "кровяных шариков". Провоцирует их на революцию, в результате которой и бунтари, и их бессовестный эксплуататор (тот самый счастливый соперник) погибают, но и сам герой едва успевает спастись, чтобы не быть погребенным вместе со своими жертвами.

Как известно, в мечтаниях о всеединстве Владимир Соловьев не ограничивался только индивидуальной человеческой сферой. Истинная цель самосовершенствования человека, - утверждал он, - состоит в "установлении <…> любовного или сизигического [от греч. "сизигия" - сочетание] отношения человека" к его социальной, природной и всемирной среде (25).

Вполне естественно, что для Кржижановского в условиях Советской России вопрос о "любовном сочетании" с социальной средой был закрыт автоматически. Что же касается среды природной, то тут, с некоторой поправкой на ироничность тона, стоит, видимо прислушаться к словам писателя (горожанина по натуре), вложенным им в уста одному из многочисленных своих alter ego - повествователя из новеллы "Четки" (1921).

"Я всегда предпочитал прямые и ломаные линии городских улиц извиву и кружениям полевого проселка. Даже пригородное подобие природы, с вялыми пыльными травами у обочин шоссе, с тонкостволыми чахлыми рощицами в дюжину березок, с лесом, где деревья вперемежку с пнями, а на лопастях папоротника налипь рваной бумаги, - пугает меня. Природа огромна, я - мал: ей со мною неинтересно. Мне с нею - тоже. <…> На природу с квадрата холста, из тисков рамы, с подклеенным снизу номерком, я еще, скрепя сердце, согласен: тут я смотрю ее. А там, в поле, небом прикрытом, - она смотрит меня, вернее, сквозь меня в какие-то свои вечные дали, мне, тленному, с жизнью длиною в миг, чужие и невнятные" (26).

В 1928 г. Кржижановским была закончена повесть "Швы". Ее тема, вынесенная в заглавие, в системе координат писателя - не что иное, как результат малоудачной попытки "залатать" все ту же "щель" в бытии. "Сегодня чуть ветрено. В швы моего обтерханного пальто втискивается холод. Близко к закату. Опять - сквозь зябкую черную и длинную ночь. В сущности, я ношу на себе свою проблему: швы, расползшиеся краями, вырубцевавшиеся, с прогнившей ниткой внутри - вы. Да, все оттого, что я меж "здесь" и "там", в каком-то меж - в шве. И может быть, старое пальтецо, стягивающее мне плечи, если уже не умеет греть, то умеет напоминать: швы. И писать-то не могу иначе, как кусок за куском, в отрыве - по шву" (27).

И если Соловьев оптимистично заявляет: "мы нужны миру столько же, сколько и он нам" (28), - то главная и постоянно акцентируемая Кржижановским черта его многочисленных героев-рассказчиков - их принципиальная ненужность в окружающей действительности. В мире "естей" они чувствуют себя "нетами" (см: "Штемпель: Москва", "Швы", "Чужая тема", 1929-1930, - и др.).

В этой связи почти трагическое звучание приобретает надпись Максимилиана Волошина на подаренной им Кржижановскому в 1926 году акварели: "Дорогому Сигизмунду Доминиковичу, собирателю изысканнейших щелей нашего растрескавшегося космоса" (29).

Но человеку, даже окруженному плотным кольцом "нет", свойственно находиться в поиске хотя бы единственного "да". И Кржижановский в этом смысле - не исключение. Раздробленному щелями миру без Бога противопоставлена у него идеальная, прекрасная в своей цельности вселенная мировой культуры с ее "фантазмами" и "странами, которых нет" (словосочетание позаимствовано из заглавия статьи, написанной Кржижановским в 1937 г.). В центре этой вселенной - "в эфире", где и пристало находиться божеству - пребывает "чистое вечное и неделимое слово Sphota" (см. новеллу "Якоби и "Якобы" (30)), придуманное "индусскими ришами", а вопрос о религии решен следующим образом: "Слово "филология" значит "любовь к Логосу", то есть религия (и притом - единственно возможная в пределах человеческого сердца), религия Слова слов, благоговение производных звучаний к своему древнему Ветхому Корню" (31).

Тонкости внутреннего устройства идеальной вселенной Кржижановского требуют отдельного пристального изучения (что по понятным причинам не входит в задачи данной работы). Кое-что на указанном поприще уже сделано, однако в целом поле для исследования продолжает оставаться чрезвычайно обширным.


    Примечания:

  1. Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1 / Сост., предисл. и комм. В. Перельмутера. - СПб., 2001. С. 476.
  2. Там же. С. 479.
  3. Там же. С. 474.
  4. См.: Делекторская И. "Москва" Андрея Белого и Москва Сигизмунда Кржижановского // Андрей Белый в изменяющемся мире: к 125-летию со дня рождения. Материалы Международной научной конференции. - М.: Наука, 2008. С. 404-409.
  5. Воробьева Е. Неизвестный Кржижановский (заметки о киевском периоде творчества писателя) // Вопросы литературы. 2002. № 6. С. 274-318.
  6. Там же. С. 281.
  7. Там же. С. 281, со ссылкой на: Кржижановский С. Любовь как метод познания. Вестник теософии. 1912. № 10. С. 95.
  8. Делекторская И. Теория карнавала в повести С.Д. Кржижановского "Клуб убийц букв": к постановке проблемы // Toronto Slavic Quaterly. № 20.
  9. Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1. С. 466.
  10. Там же. С. 467. Показательно, что к теме "расщеленности" мира Кржижановский впервые обратился в стихотворении начала 1910-х гг. "Череп Канта", где фигурируют "щели швов" черепной коробки великого философа. О том, сколь важную роль философия Канта занимала в мировоззрении Кржижановского, напоминать здесь, думаю, излишне. Об указанном же стихотворении см.: Делекторская И. Собиратель Щелей о Кенигсбергском Затворнике и о Принце Датском // Toronto Slavic Quaterly. № 21.
  11. Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1. С. 468.
  12. Там же. С. 469.
  13. О блоковских подтекстах см: Комментарии В. Перельмутера к Собранию сочинений Кржижановского, а также - Делекторская И. Ф. Шиллер на русской почве: случай С. Кржижановского ("Кунц и Шиллер", 1922) // Toronto Slavic Quaterly. № 19.
  14. См. об этом: Топоров В.Н. Из истории петербургского аполлинизма: его золотые дни и его крушение. - М., 2004.
  15. Соловьев В. Смысл любви // Соловьев В. Избранное. - М., 1990. С. 214.
  16. Перельмутер В. Комментарии // Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1 С. 676.
  17. См.: Там же. С. 631.
  18. Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1 С. 470.
  19. Соловьев В. Смысл любви. С. 169.
  20. Там же. С. 171-172.
  21. Там же. С. 161.
  22. Там же. С. 152.
  23. Там же. С. 156.
  24. Там же. С. 153.
  25. Там же. С. 214-215.
  26. Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1 С. 164.
  27. Там же. С. 398.
  28. Соловьев В. Смысл любви. С. 205.
  29. Бовшек А.Г. Глазами друга (Материалы к биографии Сигизмунда Доминиковича Кржижановского) // Кржижановский С. Возвращение Мюнхгаузена: Повести; Новеллы; Воспоминания о Кржижановском. - Л., 1990. С. 498.
  30. Кржижановский С. Чужая тема. Собрание сочинений. Т. 1 С. 113.
  31. Там же.
  32. step back back   top Top
University of Toronto University of Toronto